Клич

— А что, разве жандармское управление имеет касательство к постройке железных дорог? — спросил он.
— К постройке железных дорог имеют касательство решительно все, — со знанием дела сказал Зарубин. — Предприятие это обещает баснословные прибыли. Мой батюшка тоже не избежал всеобщего поветрия, а вот Федор Данилович Крутиков, его однокашник по академии, а нынче большой чин на Пантелеймоновской, до сих пор не решится рискнуть.
— Да, может, ему и рискнуть-то нечем? — не удержался от усмешки Сабуров. — Может, у него и полушки нет за душой, а всего и гордости-то, что только голубой мундир?
— А вы, любезный Зиновий Павлович, не фрондируйте, — сказал Всеволод Ильич, — не все в жандармском управлении непременно негодяи и вешатели.
— Да кто же сказал, что вешатели? — удивился Сабуров. — Такого у меня и в мыслях не было. Напротив того, я отношусь весьма почтительно к нелегкой службе наших блюстителей порядка.
— Вот видите, вы снова фрондируете, — взъерошился Зарубин. — Что ни слово о жандармах, то с подковыркой. А вспомните-ка, сколько молодых людей было спасено от каторги, и все благодаря тому, что им вовремя указали на пагубность их поведения.
— Сдаюсь, сдаюсь, — шутливо поднял руки Зиновий Павлович. — А вы так горячо говорите, имея в виду, конечно же, Федора Даниловича, что мне даже захотелось взглянуть на него хотя бы издалека.
— Почему же издалека? — вскочил с кресла Зарубин и сделал несколько шагов по комнате, что выдавало охватившее его возбуждение. — Можно и вблизи. Замечу кстати, что если среди вас есть знатоки старинного оружия, то у Крутикова великолепная коллекция. Однако же будьте осторожны — Федор Данилович хорошо знает историю каждой попавшей к нему вещи и спорить по поводу ее происхождения совершенно бесполезно.
— Вы говорите так, будто уже все за нас решили, будто мы и впрямь немедленно собираемся и едем в гости к вашему генералу, — улыбаясь, сказал Зиновий Павлович.
— Ну и что, ведь не на Кавказ, — возразил Зарубин, покосившись на притихшего штабс-капитана. — Мы только что и на Кавказ чуть было не махнули, а до Аничкова моста рукой подать.
Сабуров посмотрел на него без одобрения, но Крайнев, до сих пор молча слушавший их, уже развивал про себя внезапно родившуюся идею и потому высказался по поводу предложения Зарубина в самом положительном духе.
Штабс-капитан Гарусов, обидевшийся за Кавказ, пробурчал что-то невнятное, но решительно протестовать все-таки не стал, потому что после выпитого у него всегда возникала необоримая потребность в передвижении.
— Итак, едем, — сказал Зарубин.
— Да удобно ли это, право? — еще раз попытался слабо возразить ему Сабуров.
— Без всяких церемоний, господа. — Зарубин, покачнувшись, встал.
Отговаривать его было бесполезно. Напротив того, любое возражение только подогрело бы его упрямство. Крайнев быстро сообразил это и вдруг заявил, что считает столь неожиданный визит, да еще к лицу, занимающему высокое общественное положение, действительно неприличным.
— Чепуха! — оборвал его многословное замечание Всеволод Ильич. — Да мы, если хотите знать, и не к Федору Даниловичу поедем, а к моему другу Пашке Крутикову. Мы с ним еще позавчера договаривались о встрече.
— Вот это уже совсем другое дело, — подхватил Сабуров. — Только объясните нам, пожалуйста, кто таков Пашка и не выставит ли он нас за дверь?
— Пашка не выставит, — сказал Зарубин с уверенностью. — Мы с ним с детских лет дружны. И вообще, стыдно, милостивые государи, не знать Пашку Крутикова. Простите, — обратился он к Крайневу, — неужели и вы, коренной петербуржец, ни разу о нем не слышали?
— Представьте себе, нет, — признался Владимир Кириллович, ибо посчитал, что так будет удобнее; на самом деле он слышал, и не раз, о скандальных похождениях в высшем обществе некоего Павла Крутикова, но никак не связывал это с именем жандармского генерала. Вот уж поистине удача сама шла ему в руки — конечно, порядочность не позволила бы ему использовать доставшийся в столь доверительной обстановке материал для хлесткого фельетона, но побеспокоить генеральского сынка для того, чтобы уточнить местопребывание Бибикова, он не счел предосудительным.
 
Решив, что вопрос исчерпан и не подлежит дальнейшему обсуждению, Всеволод Ильич позвонил в колокольчик и приказал появившемуся в дверях лакею немедленно запрягать карету…
На этом мы пока что оставим нашу шумную компанию, несколько опередим события и скажем только, что в доме генерала у Аничкова моста наши друзья действительно были приняты с инстинно русским хлебосольством, им не задавали лишних вопросов, не интересовались происхождением и образом мышления — более того, свободно говорили разные рискованные вещи, и все это под треньканье гитары и звон хрустальных бокалов. Павел Крутиков оказался человеком остроумным и тароватым, без кичливости и предрассудков. Он не только позволил нм напиться, но, сам напившись, пообещал узнать о судьбе Бибикова, и, точно, узнал — только что, мол, доставлен в Петропавловку, но вскоре будет переведен в ДПЗ[3]. Как он это сделал, одному Богу известно, потому что из комнаты, где они находились, выходил, пошатываясь, всего два раза, и то ненадолго.
Крайнев очень волновался, что его вопрос о Бибикове возбудит всеобщее любопытство, хотя и сделал он это вроде бы мимолетно и сославшись на какую-то даму, питавшую к узнику самые нежные чувства, но никто даже и глазом не моргнул, словно подобного рода вопросы входили в неизбежный церемониал этого дома.
Лишь на обратном пути от Крутиковых, уже далеко за полночь, Всеволод Ильич вдруг растолкал мирно дремавшего рядом с ним Крайнева и совершенно трезвым голосом спросил, остался ли он доволен поездкой.
— Вполне, — сказал Владимир Кириллович, насторожившись. Но вдаваться в дальнейшие подробности не стал, так что любопытство его можно было принять за безобидное, если бы не интонация, которая так поразила Крайнева.
В своих воспоминаниях, опубликованных в эмиграционной печати в 1903 году, П.Е. Щеглов расскажет об этом эпизоде так:
""Вы были неосторожны, — заметил я Крайневу, внимательно выслушав его, — могли погубить все дело". Крайнев стал оправдываться и приводить доводы, которые до некоторой степени убедили меня, но не успокоили. Мы не имели права так безрассудно рисковать…"
 33 
Ни дочь, ни Дымов не знали и не могли знать, что Петр Евгеньевич, часто отлучаясь из Покровки, иногда на день, а иногда и на несколько дней кряду, устанавливал контакты с людьми, разделявшими его взгляды, проводившими на родине большую и важную работу, которая должна была в ближайшем будущем привлечь на их сторону всех честных людей России.
Связь с Владимиром Кирилловичем Крайневым Щеглов установил еще в августе, находясь в Москве. Встретиться с Бибиковым ему помешал арест последнего.
Каково же было удивление Петра Евгеньевича, человека, в общем-то, привыкшего к неожиданным и не всегда приятным сюрпризам, когда Крайнев рассказал ему о нелепом случае, трагически решившем участь Степана Орестовича. Еще большим было его удивление, что участь эта совершенно непонятным и роковым образом связана с Иваном Дымовым, который скрывался от ареста в его доме в Покровках.
И Крайнев, и Щеглов, и Бибиков не были членами какого-то тайного сообщества. Такого сообщества, в которое они могли бы войти, тогда еще просто не существовало. По своим взглядам они были далеки и от тех, кто шел в народ, и от тех, кто исповедовал более решительные взгляды. Жизнь их складывалась по-разному, но вера была одна: они восхищались Парижской коммуной и видели в ней прообраз будущего.
Конечно, и им не были чужды порывы, но, наблюдая общество, они все более утверждались в понимании того, что история человечества — не слепое нагромождение случайных событий, а закономерный и сложный процесс. И именно в этой закономерности искали ответ на мучивший всех вопрос, каким же должно быть и их Отечество. Многие авторитеты, поначалу утверждаемые ими как безусловные, были отвергнуты, и, хотя Крайнев и сотрудничал с Лавровым, всех взглядов его он не разделял. Однако, узнав о том, что Щеглов едет в Россию, Лавров настоятельно рекомендовал ему разыскать Владимира Кирилловича. Что же касается Бибикова, то на мысль встретиться с ним навел Щеглова Крайнев, знавший о Степане Орестовиче через лавровских курьеров.