Клич

— Я с Перегудовым в родстве не состою, — оборвал ее Зиновий Павлович, — и слышать о нем более не желаю.
— Да-да, — тотчас же согласилась Ядвига Сигизмундовна. По всему чувствовалось, что разговор этот завел ее в тупик.
Тогда Зиновий Павлович, которому и самому не хотелось обострять отношений с хозяйкой, поспешил ей на помощь и вторично предложил выпить кофе.
Ядвига Сигизмундовна отказалась, виновато улыбнулась Сабурову и вышла, очевидно, полагая, что ее стратагема все-таки удалась — так или иначе, но квартирант успокоил ее хотя бы на тот счет, что иметь дело с полицией он не намерен и будет вести себя со всею скромностью и осторожностью.
Кофе уже совсем остыл. Зиновий Павлович с тоской посмотрел на выпитую до половины чашечку и лёг на канапе, подложив под голову руку.
Мысли его еще недолго покружились вокруг утреннего происшествия, перескочили к вчерашнему вечеру у Бореля, а потом и вовсе унесли вдаль от Петербурга и от этой убогой комнатенки на чердаке — к делам и заботам завтрашнего дня, которые занимали его после беседы с Игорем Ксенофонтовичем самым серьезным образом.
В таких случаях, конечно, лучше всего иметь перед собою собеседника, готового выслушать тебя со вниманием. Но собеседника не было, и потому мысли Зиновия Павловича, не облаченные в словесные символы, постепенно теряли свою четкость, растекались и наплывали друг на друга, так что в конце концов и вовсе перестали быть мыслями, а сам Сабуров издал громкий храп, от которого судорожно вздрогнул и протер глаза.
В дверь снова стучали.
 27 
— Черт бы ее побрал! — выругался Зиновий Павлович и крикнул: — Войдите!
На пороге появился Зарубин.
— Доброе утро, Зиновий Павлович, — сказал он, держа в одной руке шляпу, а в другой трость. — Кажется, я вас разбудил?
— Пустое, — проговорил Сабуров, вставая и приближаясь к гостю. — Здравствуйте. Напротив того, я даже очень рад, что это именно вы, хотя, признаюсь, в первую минуту подумал, что снова хозяйка, оттого и голос мой вам, видимо, показался раздраженным…
— А что хозяйка? — поинтересовался Всеволод Ильич, присаживаясь на канапе и бросая трость и шляпу на стол.
— Старая ведьма ни свет ни заря явилась ко мне, чтобы выяснить, не представляю ли я для нее известной опасности. Видите ли, нашего соседа, между прочим, простого рабочего с фабрики, нынче утром забрала полиция. У него обнаружили целый склад запрещенной литературы.
— Да что вы?! — воскликнул Всеволод Ильич. — Я, знаете ли, привык, что нихилисты непременно длинноволосые студенты или что-то в подобном роде.
— Я тоже был обескуражен, — согласился с ним Сабуров. — Так что наши представления, дорогой Всеволод Ильич, несколько устарели.
— Или, скорее всего, устарели мы сами, — сказал Зарубин. — Нынче политикой стали заниматься все — своеобразное поветрие или болезнь, как оспа. Стоять в оппозиции к правительству стало едва ли не признаком хорошего тона. Да вот не угодно ли — оказываюсь на днях в весьма почтенном обществе, и первое, что слышу, так это едва ли не площадную брань в адрес Александра Михайловича Горчакова. Некий познаньский шляхтич Будкевич, развалясь в кресле, разглагольствует о национальной гордости великороссов и о том, что правительство наше ведет на Балканах трусливую политику, пытаясь кончить все миром. Ссылается на князя Черкасского и на Аксакова, что, мол, они подлинные патриоты, а не те, что занимают министерские посты, и что государю следует прислушаться к их мнению. Мы вынудим правительство объявить Порте войну, заявляет он с таким апломбом, словно за ним стоит вся Россия. Конечно, национальные чувства в обществе сильны, я не отрицаю, народ с великим участием относится к страданиям наших собратьев на Балканах, но обвинять Горчакова в трусости — это уж слишком. Дипломатия, батенька, вещь сложная и тонкая. Представляю себе, кабы этого шляхтича да в канцлеры — то-то бы нарубил дров…
— А вы-то сами как относитесь к этому вопросу? — спросил Сабуров.
— Войны не миновать, — сказал Всеволод Ильич. — Но дело следует начинать не раньше, как мы изолируем западные державы. Признаться, так и я не очень-то верю во все эти автономии, на которые возлагает надежды светлейший князь.
 
— Вы имеете в виду Горчакова?
— И всех, кто с ним.
— А как вы относитесь к генералу Черняеву?
— По-моему, авантюрист. Вся его деятельность в Сербии, по существу, чистейший блеф. Я с самого начала подозревал, что из этой затеи славянофилов ничего не выйдет. Скорее всего, Иван Сергеевич делал ставку именно на поражение, а не на победу, ибо поражение поставит нас перед необходимостью решительных действий.
— И тем не менее сами отправились в Белград?
— Помилуйте, Зиновий Павлович, да вы ли задаете мне сей вопрос? — удивился Зарубин и даже привстал с канапе.
— Простите, шучу. А знаете, в общих чертах я придерживаюсь вашей точки зрения, хотя некоторые характеристики ваши тоже весьма категоричны.
— Что, не понравилось об Аксакове?
— По-моему, деятельность Аксакова достойна всяческого уважения. Ведь немолод уже, а столько энергии. Кстати, вам знакома его статья о Тютчеве?
— А вы не отвлекайтесь, милейший, — оборвал его Зарубин. — Давайте не будем смешивать разные вещи. Вы и в самом деле верите, что турок с их государственным аппаратом и армией можно спихнуть с Балкан таким вот примитивным способом, при помощи волонтеров и всяческих ассигнований сербскому правительству?
— He думаю.
— Вот видите! — обрадовался Всеволод Ильич. — Вы человек военный и поэтому рассуждаете трезво. Аксаков прекрасно ориентируется в ситуации. Понимает это и царь. Думаю, понимает это и Горчаков. Но он еще надеется решить сей спор без кровопролития. Заблуждается? А если нет? Вспомните хотя бы, как он пригрозил пруссакам — и ничего, проглотили, как миленькие. Вот вам и дипломатия. Иной раз какой-нибудь циркуляр — бумажка вроде бы! — а похлеще до зубов вооруженной армии. Так что не будем, дорогой Зиновий Павлович, уподобляться Будкевичу и до срока обвинять светлейшего… Да, но ведь я пришел к вам по другому, и совсем прозаическому, делу, — вдруг спохватился он.
— Я вас слушаю, — сказал Сабуров.
— Как-то неудобно после высокой материи, однако же без вас мне не обойтись.
— Что-нибудь по части слабого пола? — улыбнулся Зиновий Павлович.
— А знаете, вы почти угадали.
— Вчерашняя особа?
— В некотором роде.
— Да выражайтесь яснее, — не выдержал Сабуров. — Этакая деликатность, знаете ли, вам не к лицу.
— Неужели я настолько развязен?
— Во всяком случае, со мной-то могли бы быть и пооткровеннее.
— Поэтому я сюда и пришел. В конце концов, в Петербурге у меня немало знакомых.
— Надеюсь.
— Но мне бы не хотелось, чтобы это дело получило огласку.
— Положитесь на меня, и вам не придется беспокоиться.
— Тем более что мы отныне в одной упряжке, — подхватил Зарубин и продолжал: — Помните ли вы того господина, который сидел с княжной за соседним столиком?
— Пожилого и с бакенбардами?
— Да-да, у вас примечательная память, хотя мы и были под шафе.
— Это вы были под шафе, — поправил Зиновий Павлович. — Да будет вам известно, что я не выпил и трети того, что выпили вы.
— Неужели? — сконфузился Зарубин.
— Так вернемся к пожилому господину?
— Им оказался граф Скопин, человек ужасного характера и страшный задира.
— Вот теперь мы, кажется, приблизились к сути, — кивнул Зиновий Павлович. — Граф вызвал вас на дуэль?
— Представьте себе! Никогда бы не ожидал от этакой развалины. Утром ко мне явился некто штабс-капитан Гарусов и предложил условия, на которые я согласился.
— Еще бы! Будь я на месте графа, поступил бы точно так же. Вы вели себя в ресторане просто по-свински.
Зарубин побледнел.
— Без эмоций, Зиновий Павлович, давайте без эмоций. Я ведь пришел к вам отнюдь не для того, чтобы вы читали мне нотации.