Путевой обходчик

Пока старлей и его бойцы совершали маневры, рядовой Степанцов отвел двух диггеров в конец колонны.
— Вот только где вас тут укрыть, не знаю, — пробормотал он, вертя головой и пытаясь найти что-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающее укрытие.
— Не напрягайся, брат, — шепотом посоветовал ему бородатый диггер. — Вон там ответвление в другой туннель, видишь? — Он показал спецназовцу на черную узкую дыру.
Тот, щурясь, как крот, посмотрел на дыру и кивнул:
— Да, теперь вижу. А куда оно ведет?
— Куда ведет — не знаю, но укрыться там можно.
— Ты прав, — снова кивнул спецназовец. — Сейчас я вас туда отведу.
— Мы и сами доберемся, — заверил тощий диггер. — Ты лучше товарищам своим помоги. Вдруг бандиты откроют огонь.
— Иди, брат, там ты нужнее, — поддакнул приятелю бородатый.
Степанцов помешкал, но согласился:
— Да, пожалуй, так будет лучше. Ныряйте в эту дыру и сидите там тише воды, ниже травы. Когда разберемся, я за вами вернусь. Все поняли?
— Все поняли, брат, — ответил тощий. — Иди и ни о чем не волнуйся.
— Береги старлея, — добавил Сергей. — Мы на тебя полагаемся.
Степанцов подозрительно прищурился на бородатого, но тот смотрел на него серьезно и даже хмуро. Спецназовец повернулся и, пригнув голову, заспешил к своим товарищам.
Диггеры проводили его насмешливыми взглядами.
— Иди и возвращайся с победой, цезарь! — пафосно произнес бородатый, выбросив руку вперед в римском приветствии.
— Аминь! — в тон ему добавил тощий и перекрестил темноту.
Оба тихо засмеялись и побрели к черной дыре туннеля.
— Ну что? — спросил старлей у дюжего Петрова.
— Все спокойно, — ответил тот. — Никаких следов.
Старлей перебежал к Елагину.
— Как у тебя? — спросил он.
Спецназовец качнул головой:
— Ничего. Ни следа, ни звука, ни тени.
— Странно. — Старлей нахмурил лоб. — Этот парень сказал, что точно что-то видел. Надо продвинуться еще немного. Метров на двадцать. Ты прикрываешь. Держи ухо востро.
— Есть.
Старлей вернулся к Петрову, подал тому знак, и они двинулись в глубину туннеля. Елагин остался возле бочки, втайне благодаря за это бога.
Рядовой Елагин был не робкого десятка, но в этом адском туннеле, черт знает почему, ему сделалось страшно. Ему все время казалось, что за ним кто-то следит. Иногда он даже слышал чье-то приглушенное дыхание где-то сбоку от себя. А один раз уловил тихий звук шагов. Словно вдоль стены туннеля тихо крался большой хищный зверь.
Елагин припомнил россказни об экзотических животных, попавших под землю и одичавших. Ему представилась огромная гиена с темной, испачканной кровью мордой и маленькими черными глазками. Но сколько Елагин ни пялился во тьму, ничего подозрительного не обнаружил.
Однако мысль об одичавшей гиене, питающейся крысами и заблудившимися бомжами, не выходила у рядового из головы. Он почему-то ясно представил себе, как эта гиена объедает труп. Начинает, должно быть, с головы. Все звери начинают с головы. Голова, а вернее, мозги — это лучшее лакомство для хищника. Итак, сначала гиена объедает голову — уши, нос, губы. Потом выгрызает жертве глаза.
Елагин представил себе эту картину и передернул плечами. Мерзость! Мысль спецназовца заскользила дальше, вырисовывая картины одну страшнее другой, но Елагин усилием воли остановил ее. Нужно оставаться спокойным и холодным — так его учили. Победителем из любой схватки выходит человек, у которого нет воображения. Нет воображения — нет страха неизвестности. Отключи воображение, и не будешь отвлекаться на посторонние мысли. Ты будешь собран и готов к любой опасности.
Елагин положил палец на спусковой крючок автомата и усилием воли отбросил мрачные думы. Теперь он просто сидел в темноте и ждал. Ждал момента, когда начнется заварушка и товарищам понадобится его помощь.
Однако мысли все равно лезли в голову. Елагин с грустью подумал о том, что он, вероятно, плохой солдат. Спецназ он выбрал, потому что это была настоящая мужская работа. Самая мужская. Мать его отговаривала.
 
— Ты не годишься для этой работы, — убеждала она его. — Ты всегда был слишком чувствительным мальчиком. Тебе там будет тяжело.
Елагин злился и огрызался, в глубине души понимая, что она права.
В детстве Василий Елагин был робким, пугливым и болезненным ребенком. До семи лет спал в одной постели с матерью. В мальчишеские игры почти не играл, предпочитая им шашки, книжки и телевизор. О казаках-разбойниках и играх в войну читал только в книгах.
Однажды дворовые пацаны позвали его играть в мушкетеров. Он был страшно горд и доволен, соорудил себе из кленового прута шпагу, использовав вместо гарды капроновую крышку от банки. Но стоило игре начаться, как Вася Елагин тут же получил удар палкой в глаз. На этом опасные игры на свежем воздухе для него закончились. Глаз удалось спасти, а вот репутацию — нет.
Крепким здоровьем Вася Елагин похвастаться тоже не мог. Если другие мальчишки, подхватив простуду, через пару дней снова были на ногах, то Вася болел долго и муторно, неделями не выходя из дома. У него никогда не бывало настоящего жара, но с проклятой хилой температурой тридцать семь и два он долгие часы и дни проводил в постели — без малейших изменений в ту или иную сторону.
Что касается темноты, то ее Елагин боялся всегда, хотя никому и никогда в этом не признавался. Боялся в пять лет, боялся в пятнадцать, боялся и теперь, когда ему стукнуло двадцать два.
Когда он задумал идти в спецназ, мать, склонная к прямым и категоричным формулировкам, сказала четко:
— Ты не продержишься там и года. Либо тебя с позором выгонят, либо…
— Либо что? — с вызовом спросил Василий.
— Либо убьют, — грустно продолжила мать.
От материных слов ему стало немного жутковато. Мысли о смерти пугали Елагина с детства. Однако отступать было нельзя.
— Не говори чепухи, — сердито сказал Василий матери. — По статистике, переходить каждый день дорогу в пять раз опаснее, чем служить в спецназе.
Отступать Елагин не собирался. Не затем он пять лет, по капле выдавливая из себя хилого заморыша, занимался боксом. Не затем он сам, добровольно, пошел служить в армию, хотя мать, будучи врачом, могла устроить ему освобождение. Не затем он два года лазил по сопкам в Ташанте, охраняя границу от косоглазых, и даже получил ранение в ногу — правда, легкое, но зато пулевое. И не затем отказался в свое время от скрипки, хотя педагоги пророчили ему блестящую музыкальную карьеру.
Он хотел быть мужчиной, и стал им. Выковал себя сам — свое тело, свою душу. И теперь не намерен был отступать.
— Я иду служить в спецназ, — заявил он матери. — Пойми, от таких предложений не отказываются. Их делают одному парню из сотни, если не из тысячи! И я оказался в числе избранных.
Мать вздохнула, погладила сына по голове и грустно произнесла:
— Лучше бы ты охранял банк или магазин. Там все-таки безопасней.
«Банк или магазин, — подумал Елагин и усмехнулся. — Сказала бы она это тем ментам, которых в Тетрабанке в упор расстреляли грабители. А одного еще и похитили. Не хотел бы я быть на его месте. Вот это позор так позор».
Он поднял руку и посмотрел на часы.
Старлей и Петров скрылись в темноте минуты три назад и до сих пор не подали никакого знака или сигнала. Елагин ждал, напряженно вглядываясь во тьму, готовый в любой момент открыть огонь по врагу — кем бы тот ни был: человеком, гиеной или сказочным чудовищем.
Вдруг что-то щелкнуло у него за спиной. Елагин навострил уши и оглянулся. Кроме голой стены и торца бочки спецназовец ничего не увидел. Но тут снова послышался щелчок, на этот раз источник звука слегка переместился — Елагин готов был голову дать на отсечение, что переместился! Не видя противника и не зная, как поступить, Василий продолжал прислушиваться.
С полминуты он не слышал ничего, кроме тихой капели — вероятно, где-то недалеко из стены сочилась вода и падала на какой-нибудь камень или рельс. И вот наконец щелчок повторился. На этот раз он прозвучал совсем с другой стороны.