За пять веков до Соломона (СИ)

— Мудростью, дарованной богами, подтверждаю, что прав был Аарон, смерти Шаллума требуя. Но думаю, за доблесть в схватках с египтянами достоин Шаллум легкой смерти. Поэтому повелеваю отсечь ему голову.
Толпа шумно выдохнула, Аарон удивленно уставился на вождя, а Шаллум обречено повалился под ноги Моисею:
— Смилостивься, смилостивься, не хочу я умирать, смилостивься…
Моисей, не обращая внимания на всхлипывания резчика, повернулся к Махли:
— Хопеш!
Ни один мускул не дрогнул на каменном лице начальника левитов, когда он протягивал секач Моисею. И только карие глаза все допытывались: неужели это и есть справедливость?
— Не мне топор, Аарону. Раз он к смерти приговорил, пусть сам и исполняет.
Аарон побледнел, но протянул дрожащую руку, схватил хопеш. Пальцы с силой вцепились в рукоять, напряглись так, что стали белее алебастра.
Моисей, не глядя, кивнул — давай. Он хорошо представлял, что творилось на душе Аарона. Одно дело на поле боя врагов разить, и совсем иное беззащитному человеку жизнь отнимать.
На негнущихся ногах Аарон шагнул вперед и занес топор. Шаллум отчаянно закричал, секач со свистом опустился вниз…
* * *
Моисей еле сдерживал ярость, что захлестывала его. Под гневными словами Аарон весь сжался, стал еще меньше ростом. Руки его продолжали трястись: видно так и не отошел от убийства безоружного Шаллума. Даже Махли, что стоял в стороне, старался не дышать.
— Да, назвал он тебя юнцом прыщавым, так что из-за этого человека сразу на смерть посылать? Думаешь, имеешь право казнить и миловать, так все позволено? А о том, что отвечаешь за своих людей, ты вспомнил? И каково теперь сынам Каафа знать, что их начальник — кровавее самого фараона? О такой свободе они мечтали?
Моисей тяжело опустился.
— Молчишь, да? Ну, помолчи, подумай. Может, что и надумаешь.
Повисла гнетущая тишина.
Аарон насуплено переминался с ноги на ногу и тер прыщи на щеке, что и так раздулись на пол лица. Втянутая в плечи голова придавала сходство с молодым быком, а вздернутый подбородок выдавал упрямую убежденность.
Тяжелое молчание нарушил Махли. Его широко открытые глаза непонимающе смотрели на Моисея:
— Но почему ты не отменил решения Аарона? Я же видел, ты был готов.
Моисей угрюмо кивнул:
— Да, не было нужды убивать Шаллума. Но не мог я перед всем народом решение мной же поставленного сотника оспаривать. Это означало всем показать, что ваших приказаний слушать не надо.
Помолчав немного, Моисей закончил:
— Не для того я вам власть давал, чтобы отбирать ее тотчас. Нет, пусть израильтяне видят и знают — вы мои люди, а значит, все решения ваши я поддерживаю и одобряю. Но вы знайте тоже, что с глазу на глаз судить буду сурово. Потому, если кто не по совести поступит, потом предо мной по всей строгости ответит.
— А не боишься, Моисей, что еще два-три таких случая, и люди тебя проклянут?
Моисей кивнул:
— Да, Махли, только о том последний час и думаю. Потому решил я еще сегодня подготовить свод законов, чтобы все судили одинаково, чтобы не было жалоб на начальников жестоких, что каждого к смерти приговаривают. Но чтобы не было и таких, что наказать преступника боятся.
Моисей испытующе посмотрел на Махли. Тот ответил прямым, честным взглядом и едва заметно кивнул. У Моисея отлегло от сердца: похоже, командир левитов понял и простил необходимую жестокость на площади.
— Всё, иди. Передай патриархам и сотникам, что после заката будем совет держать. Примем новые законы израильские, чтобы назавтра евреям объявить.
Махли еще раз кивнул и скользнул в проем.
Моисей развернулся к провинившемуся брату Мариам.
— Аарон, что мне с тобой делать?
Аарон ничего не ответил, только посмотрел исподлобья.
А на самом деле, что? Ведь перед ним Аарон — тот самый, что столько сил отдал там, в Египте, чтобы патриархов убедить. Тот самый, что первым в пустыне в бой бросился и врагов положил без числа.
Моисей тяжело вздохнул и сказал:
— Ладно, не буду тебя за первую же ошибку наказывать. Но знай, еще раз — и не бывать тебе вождем людей израильских. И не посмотрю на заслуги былые. Ясно? Иди.
 
Аарон стрельнул глазами и поднялся. Так и не сказав ни слова, он вышел из шатра.
А Моисей принялся ходить из угла в угол. Совсем не спокойно было на душе. Что-то подсказывало Моисею: с молодым сотником он еще хлебнет горя…
* * *
— Не хочу, чтобы после случая сегодняшнего израильтяне в страхе жили, что за любой проступок могут головы лишиться.
— Но Моисей, — раздался знакомый звонкий голос. — Разве не ты нас через испытание огненное вел, чтобы показать, что порядок надо и ценой жизни человеческой поддерживать?
Эх, Аарон. Долго ты думал над тем, что случилось. Только, видать, вместо честных ответов самому себе, искал оправдания своему приговору.
— Правда. И если завтра на нас амаликитяне нападут, а кто-то не готов будет или с поля боя сбежит, тотчас прикажу обезглавить. Потому как на войне только так и можно. Но в мирной жизни, Аарон, другие законы. И в спорах житейских по другим меркам судить надобно, чем в схватках кровавых. Потому и сошлись мы здесь.
Поднялся старый Неффалим.
— По мне — так все просто. Если убил кого или покалечил — казнить такого. То ли на кол сажать, то ли камнями побивать — как порешим. Если украл что-то — руку рубить. Говорят, в далеком Вавилоне так поступают.
Юный Вениамин вскочил на ноги:
— А что с детьми делать? Ведь каждый из нас что-то чужое да стянул, когда малым ребенком был. Так все израильтяне безрукими повырастают.
Неффалим не сдавался:
— Тогда пусть родитель отвечает. Раз не усмотрел и не воспитал.
Вениамин презрительно фыркнул, но что ответить не нашел. Только головой покачал недовольно.
Неожиданно за него вступился Махли:
— Погоди, Неффалим, не все так просто. Можно ведь на хлебную лепешку с голода позариться, а можно все соседово золото да серебро унести. Неужто будем одинаково судить? Нет, тут нужно длинный список писать, чтобы каждому преступлению — свое наказание.
Заговорил старый Симеон:
— Но ведь все равно будет происходить такое, чего в том списке не окажется. Не лучше ли одно правило придумать, но чтобы на все случаи подходило.
— А может у тебя и правило такое есть? — ехидно поинтересовался Неффалим.
— Да, у моего египетского хозяина такое было. Если двое рабов подрались, и один другого покалечил, скажем, глаз выбил, то тот имел право обидчику точно так же ответить.
— Выходит, у вас там все рабы кривыми ходили? — начальники покатились со смеху от слов Неффалима.
Один Моисей серьезно посмотрел на Симеона и поднял руку, требуя тишины.
— И как ваше правило звучало?
— «Око за око, зуб за зуб».
Моисей довольно кивнул, но тут снова раздался голос Махли:
— Правило твое можно по-разному повернуть. Например, украл кто-то овцу. Так что, он просто вернет ее и все?
Но Симеона было трудно смутить:
— Нет, за кражу вор должен вдвое или втрое больше заплатить. Отдать три овцы, а если столько не имеет, тогда серебром.
— А если и денег нет? — не сдавался Махли.
— Тогда должен трудом своим выкупить долг.
Вождь левитов гневно загудел:
— Но ведь это рабство! Опять будут хозяева и рабы!
Моисей примиряюще обхватил Махли за плечи:
— Погоди, не горячись. Этот вопрос мы отдельно обсудим. И сделаем, например, так, что, если даже израильский муж в рабство по собственной неразумности попадет, то всегда через семь лет на волю выйдет. А иначе ничего не получится. Иначе, придется на самом деле за мелкие провинности к смерти приговаривать.
Махли неохотно кивнул, но попробовал еще раз возразить:
— Все равно думаю, что свод законов лучше, чем одно правило. Скажем, отнимет парень невинность у девушки. Чем он будет отцу невесты возвращать? Своей девственностью? А ведь отец серьезно пострадает. За такую невесту никто вено платить не захочет.