Возвращение в Чарлстон
– Да, да, я знаю. Ты права. Но каждый раз, когда я вижу их, меня это зрелище угнетает. Они были так счастливы. Меньше года назад они были без памяти влюблены друг в друга. А сейчас на них жалко смотреть. Вообще атмосфера в Барони стала тягостной. Я боюсь туда ездить.
– Так зачем же ездишь? Не думаю, что ты должен бывать у них так часто, и я тебе это уже говорила.
– Я чувствую, что это мой долг. В конце концов, я их священник, и у них произошли две ужасные трагедии.
Сьюзен в задумчивости закусила губу. Потом приняла решение.
– Билли, – заявила она, – я хочу сказать то, что тебе, наверное, не понравится. Трэдды для тебя какое-то наваждение, они тебя околдовали; ты просто не хочешь отдавать себе отчет в своих чувствах. Ты все время о них думаешь, все время о них говоришь, все время к ним ездишь. Ты словно одержим ими.
Билли встал, столкнув Сьюзен с коленей.
– В жизни не слышал большей глупости, – сердито сказал он.
Он прошел в их крошечную кухню и стал колоть на кусочки пищевой лед в цинковом тазике. Сьюзен последовала за ним в кухню.
– Я понимаю, почему это так, Билли, действительно понимаю. Они не похожи на нас, они вообще не похожи на других людей. Они какие-то… непомерные… Все у них – чересчур. Волосы – слишком рыжие, мужчины – чересчур привлекательные, дом – слишком красивый, серебро – чересчур тяжелое, фарфор – слишком тонкий, судьбы – слишком драматические. Они как гиганты, всего в них слишком много. Это подавляет. И завораживает. Что бы ни случилось с Трэддами, масштаб событий у них всегда больше, чем у других людей. И эти события затягивают обычного человека, как смерч втягивает в себя деревья, дома, животных – словом, все на своем пути.
Билли продолжал стоять к ней спиной. Сьюзен вздохнула:
– Я знала, что ты рассердишься, Билли, но я должна была тебе об этом сказать. Я люблю тебя, и мне невыносимо смотреть, как ты превращаешься в одну из их жертв. И кроме того, я, по правде говоря, ревную.
Билли обернулся:
– Ревнуешь? К чему? Сьюзен, ты для меня все. И ты должна это знать.
– А я не знаю. Билли обнял ее:
– Хочешь, чтобы я тебе доказал?
Но когда после близости они лежали обнявшись, он нечаянно снова все испортил.
– Мне очень жалко Энсона, – сказал Билли, – он теперь никогда не сможет уехать. Стюарт ничего не делает, он не желает управлять имением, и Энсону приходится заботиться о закупках провизии, задавать слугам работу по дому и следить за неграми на полях. Он младший в семье, хозяин поместья его брат, а Энсон делает за него всю работу.
Сьюзен почувствовала, что вот-вот заплачет. «Он ни слова не понял из того, что я говорила, – подумала она. – Снова говорить об этом я не могу. Я могу только беречь свой внутренний мир и молиться, чтобы Билли освободился от них». И она ответила, когда поняла, что может владеть своим голосом:
– Во всяком случае, то, что он здесь, утешение для мисс Генни. Ей было бы не по силам утратить двоих сыновей сразу.
– Наверное, да. Но трудно сказать, что она думает на самом деле. Она держится как обычно: она спокойна и прекрасно владеет собой. Раньше она со мной о многом разговаривала, а сейчас твердит одно: все идет настолько хорошо, насколько можно было надеяться. Я думаю, главное утешение для нее – это младенец. Она проводит с ним очень много времени.
– Думаю, будет проводить больше, когда у нее появится еще один внук или внучка, – и не говори мне, Билли, что ты этого не знал. Маргарет все время тошнит, она каждые две минуты выскакивает из комнаты.
– Я представления не имел. Дорогая, я всего лишь мужчина. Откуда мне разбираться в таких вещах? Но я, конечно, удивлен. Мне-то казалось, что между Стюартом и Маргарет сильное отчуждение. Он же совсем не уделяет ей внимания.
Сьюзен поцеловала его:
– Милый мой Билли, о многих вещах ты совсем ничего не знаешь. А я много чего слышу, когда хожу в магазин. После смерти Когера Стюарта не видели трезвым. Похоже, он почти не разбирает, куда идет. Но до Саммервиля тем не менее ухитряется добраться. Говорят, он ни одной юбки в городе не пропустил. Может статься, он принял Маргарет за одну из своих городских красоток или за чужую жену.
Билли был шокирован. И самими сплетнями, и еще больше тем, что Сьюзен пересказывала их со смехом.
– Сьюзен, ты не должна слушать подобные вещи. Это слишком грубо для твоих ушей.
– Милый мой Билли! Тебе еще столько предстоит узнать о женщинах.
Маленькая Маргарет Трэдд появилась на свет в октябре, в день рождения своей бабушки. Генриетта вся лучилась от счастья.
– Я всегда хотела девочку, – говорила она, – даже тогда, когда не могла нарадоваться на своих мальчиков. Какой прекрасный мне сделали подарок! Мы будем звать ее Пегги. Она еще слишком маленькая для длинного имени. Совсем маленькая и само совершенство. Она самый красивый ребенок на свете!
Пегги была действительно очаровательной маленькой дамой. Она унаследовала яркие краски Трэддов и тонкие черты Маргарет. Ее медные волосы завивались мягкими кудрями, а яркие голубые глаза казались непомерно большими для маленького точеного личика. Ее ручки и ножки были безупречной формы: пальчики у нее были длинные, с узкими концами, а подъем пухлых розовых стоп высокий и изящный.
Она всегда была в хорошем настроении, ворковала и охотно играла с непослушными пальчиками своих крошечных рук и ног, пока кто-нибудь из старших не замечал наконец, что она проснулась, а тогда с радующим душу аппетитом и благодарностью принимала предложенную ей пищу. Она никогда не срыгивала, и потому от нее никогда не пахло кислым. И она с такой радостью отзывалась на любое проявление внимания, что даже маленький Стюарт часто и охотно наклонялся над ее колыбелькой и учил ее играть в ладушки.
Она внесла радость в мрачную, напряженную атмосферу, царившую в изолированном мире Трэддов.
– Теперь все стало иначе, – докладывал Билли Сьюзен. – Теперь все идет как должно.
И Сьюзен была вынуждена соглашаться. Несмотря на свою ревность, она тоже постепенно подпадала под обаяние Трэддов и того мира, который они воплощали. Крещение Пегги состоялось первого декабря, и его пышно отпраздновали в Барони. Этот прием совпал с окончанием траура, он положил конец замкнутому существованию Трэддов и вернул их к светской жизни. И Трэдды, увлекая за собой молодую чету Баррингтонов, закружились в ослепительном вихре развлечений: званых обедов, чаепитий, балов и завтраков, из которых и складывался сезон. С середины декабря до середины января в добром старом Чарлстоне не прекращался праздник. Веселье и гостеприимство чарлстонцев обладали необоримой притягательной силой даже для Сьюзен.
А для Маргарет эта лихорадка сменяющих друг друга празднеств была пределом мечтаний. Маргарет неизменно оказывалась царицей бала.
Если бы не замужество, она в минувшем году посетила бы несколько специальных балов, куда допускались юные девушки, а в этом сезоне ее бы начали вывозить в свет. Но из-за трагических смертей в семье в прошлом году она не была ни на одном празднике. И ее ошеломляющая красота, созревшая благодаря раннему материнству, была для Чарлстона новостью и открытием. Замужняя или нет, Маргарет была постоянно окружена поклонниками, которые отчаянно добивались, чтобы их записали на танец или оказали им честь, позволив принести стакан пунша или пирожное. И Маргарет вела себя так, словно была дебютанткой. Она флиртовала, ссорила своих вздыхателей, награждала мужчин своими улыбками и вальсами, как императрица – почестями. Она танцевала столько, что стирала подошвы бальных туфелек, она не знала усталости, и успех сделал ее еще прекраснее – она вся светилась изнутри благодаря своему триумфу.
– Я так счастлива, – каждый раз шептала она Стюарту, опуская голову к нему на плечо, когда они на рассвете возвращались с бала домой. И он прижимал ее к себе, пленяясь ее красотой так же, как все мужчины на том балу, откуда молодая чета только что уехала.