Возвращение в Чарлстон

Он вызывал ее на разговор. Она ни за что не хотела обсуждать обстоятельства, приведшие ее в клинику, и он никогда даже не пытался коснуться этого предмета. Он расспрашивал Гарден о ее детстве. Она рассказывала ему о Барони, поселке, о Ребе, Метью и их детях. Он попросил ее спеть те песни, которые они пели тогда. Она запела «Моисей в тростниках» и расплакалась. Люсьен дал ей носовой платок. Пока она вытирала глаза, он спел французскую песенку о маленьком мельнике и его белой уточке, убитой принцем. Теперь заплакали оба. У него был непоставленный густой баритон. Они с Гарден учили друг друга любимым песням и вместе их пели. Она и припомнить не могла, когда пела в последний раз.
Люсьен уговорил ее начать плавать. Над бассейном была крыша, но не было стен. Если день был ветреным, снег залетал внутрь и таял на краю бассейна. Гарден смотрела на бассейн и думала, что замерзнет насмерть, если попробует залезть туда. Люсьен не давал ей покоя.
– Я не умею плавать, – сказал он. – Но вы-то умеете. И значит, должны это делать. Это придаст вам сил.
Он наблюдал, как Гарден подошла к зеленоватой воде, наклонилась, опустила туда руку. Выражение ее лица обрадовало Люсьена. Вода оказалась теплой и соленой. Плавание стало любимым занятием Гарден. Она лежала на воде или плыла по-собачьи, разговаривая с Люсьеном. Или слушая его.
Он фермер, рассказывал Люсьен. Но не тот, что выращивает овес или ячмень. Он выращивает цветы. Многие акры роз, гвоздик, ландышей, лаванды и опять роз. Он происходил из семьи парфюмеров, живших в городке Грас.
– Видите этот нос? – Он постучал пальцем по гигантскому выступу на своем лице. – Это один из самых ценных носов Франции. Некоторые эстеты, возможно, сочтут его несколько великоватым, но в мире парфюмерии это легенда. Этот нос – наследственное сокровище. Такой же был у моего отца, у его отца и так далее, вплоть до шестнадцатого века. Нос Вертенов был предметом зависти всех парфюмеров. Я могу создать духи, которые говорят, поют, очаровывают, завораживают… Увы, похоже, Бог даровал мне этот нос, чтобы дать емкость для кокаина, которая тоже превосходит носы нормальных людей. Но это, к счастью, уже в прошлом.
Гарден очень любила слушать рассказы Люсьена о духах. Она никогда не задумывалась, откуда они берутся и как их делают. Оказывается, это просто поразительно. Тонна лепестков дает чуть больше двух фунтов эссенции. Люсьен объяснил, что это лишь начало. Эссенции должны быть смешаны с другими веществами в различных пропорциях. Иногда, чтобы получить сочетание, соответствующее идеалу его создателя, делается пятьдесят, сто, пятьсот различных вариантов.
– Я бы с удовольствием создал духи для вас, Гарден. И назвал бы их вашим именем – ах, какое название для духов! Жарден – сад! И все. Они были бы похожи на вас – такую, какой я вас вижу. Сложные. Мускус для вашей глубокой, затаенной женственности. Чуть-чуть африканских пряностей для вашего детства. Свежие, выросшие под солнцем нежные цветы для вашей юности. Жасмин. И розы, непременно розы – для румянца и девичества, и фиалки, потому что они такие хрупкие, и, глядя на вас, я всегда вспоминаю о них. Возможно, когда-нибудь я сделаю их. Если однажды вы увидите в магазине духи, немыслимо дорогие и изысканно-утонченные, которые будут называться «Жарден», покупайте самый большой флакон и никогда не пользуйтесь другими. Клянетесь? Гарден поклялась.
– И пользуйтесь ими как положено. – Люсьен погрозил ей пальцем. – Как пользуются духами француженки, а не так трусливо, как вы, американки: чуть-чуть здесь, капельку там. Вы, американки, всегда пахнете мылом. При одной мысли об этом у меня начинает болеть нос. – Он прошелся по краю бассейна, держа в руках воображаемый пульверизатор и делая вид, что слегка сжимает его. – Вот так делает американка. А вот так француженка. – Он выставил воображаемый пульверизатор перед собой и стал делать рукой круги, щедро разбрызгивая духи. Потом шагнул вперед, как благоухающее облако, втянул в себя воздух и с сияющим выражением лица сделал пируэт.
 
– Ах! – вздохнул он. – Теперь я покрыт тоннами лепестков. Я опьяняю чувства. Просто преступление, что моим гением могут воспользоваться только женщины. В восемнадцатом веке мужчина имел разные привилегии. Но, говорят, тогда в Версале никто не мылся, потому что в комнатах было слишком холодно, так что, возможно, не помогли бы даже духи от Вертена.
Когда Гарден уезжала, Люсьен поцеловал ей руку:
– Мне будет недоставать вас, Жарден. Когда я вернусь к себе на ферму, то буду думать о вас, стоящей на солнце, в море цветов, раскинувшемся насколько хватает глаз. У вас будет миллион веснушек, вы будете петь песни, а я создам духи, которые сделают вас бессмертной. Прощайте.
 
74
За Гарден приехала мисс Трейджер. Она привезла с собой Коринну, чтобы та упаковала вещи. В Женеве был нанят лимузин. Гарден чувствовала, что вокруг снова смыкается старая жизнь, и у нее сжималось горло.
– Принчипесса и мистер Харрис, – сообщила ей мисс Трейджер, – договорились, что лучше всего вести себя так, словно ничего не случилось. Всем сказано, что миссис Гаррис отправилась на курорт в Швейцарию, ей необходимо пройти курс водолечения по поводу легкого недомогания печени. К счастью, репортеры не пронюхали правду.
– Понятно, – ответила Гарден. Она напомнила себе о своем решении как можно лучше воспользоваться теми преимуществами, которые давала ей жизнь. Не нужно беспокоиться о том, что думают или говорят Вики и Скай. Она будет сама по себе, недоступная и неуязвимая.
И все же она испытывала боль. Медсестра сказала, что каждый день кто-то звонил из Парижа, интересовался, как она себя чувствует. О ней беспокоились. Гарден не спросила, кто именно звонил, и сама ни разу не позвонила в Париж. Ей хотелось верить, что звонил Скай.
– Мисс Трейджер, по дороге из Женевы в Париж я не собираюсь выходить из купе. Распорядитесь, чтобы еду мне приносили туда. Я привыкла пить бульон между приемами пищи. И позаботьтесь, чтобы меня не беспокоили.
На вокзале их встречал Скай. Он крепко обнял жену:
– Дорогая, я так рад, что ты вернулась.
На мгновение Гарден показалось, что сбылись ее мечты, те, в которых она не решалась сознаться себе самой. Но она заметила, как он скован, как неестественно звучит его голос.
– Я тоже рада, что вернулась, – невозмутимо ответила она. – В Швейцарии слишком чисто, все так вылизано. – Она больше не позволит причинить себе боль. У нее теперь есть стена из лучшей нержавеющей стали.
Дома она сразу отправилась к себе. Скай пошел следом, преувеличенно оживленно рассказывая об общих знакомых – кто остался в городе, кто и куда уехал.
– Скай, я устала и немедленно лягу спать. Ты же понимаешь. Почему бы тебе не поужинать с кем-нибудь и не пойти куда-нибудь развлечься?
– Ты правда не возражаешь?
– Ну разумеется. Может быть, завтра мне захочется куда-нибудь пойти.
Гарден выпила бульон и продиктовала мисс Трейджер письма. Она не имела ни малейшего представления, какая почта приходила на ее имя в то, как она его называла, трудное время, не знала, отвечала ли она. Теперь Гарден послала почти одинаковые письма матери, Пегги, Уэнтворт, тете Элизабет. Сообщила, что отдыхала в Швейцарии. Альпы очень живописны. Было очень холодно, но мороз легко переносится из-за солнца и сухого воздуха. Возле отеля был бассейн с подогретой водой, окруженный снежными сугробами в форме крепостных стен. Она здорова, счастлива и посылает им привет.
На следующий день она велела мисс Трейджер разыскать в «Вог» Конни Уэзерфорд. Они вдвоем отправились пообедать.
– Я совсем отстала от жизни, – призналась Гарден. – Даже не видела февральскую коллекцию. Что нового? Куда мне отправиться прежде всего?
Конни погрузилась в анализ мира моды, от которого у Гарден голова пошла кругом. Эта девушка знала все детали и подробности, вплоть до последней пуговицы. Единственное, что уловила Гарден, – юбки стали еще короче, а черный был по-прежнему основным цветом.