Заложница в академии (СИ)
Каждый порыв ветра, что стремиться залететь в окно ванной комнаты, которое Би заняла, заставляет её пальцы сжиматься, она еле держит себя в руках.
Она хочет. Это. Сделать.
Она не выспалась. Каждую ночь Рейв Хейз что-то выдумывает. Он то прелюбодействует (один или с кем-то — неизвестно), то до трёх ночи делает что-то страшно увеселительное. То злится до чёртиков. То испытывает ослепляющую боль.
Сейчас, например, ему очень больно и немного — самую каплю — страшно. Это не тот страх, что Брайт хотела бы испытывать. Он какой-то слишком обречённый, удушливый.
Брайт нужно в небо! Срочно!
Это что-то на уровне инстинктов. В небе не будет Рейва Хеза, просто не должно быть! Если и там будет он, то она сиганёт со скалы и дело с концом.
— К чёрту!
Брайт Масон срывается вниз.
Но не долетает до земли, подхваченная чёрным густым туманом трансформации*. Тело меняется мгновенно, обрастает перьями, становится обтекаемым, лёгким. Воздух подхватывает его в один миг и уносит вверх, высоко над Траминером.
Так высоко, что Брайт, наконец, может пропеть птичью печальную песню, и пусть каждый — до кого её донесёт ветер — ощутит иссушающую тоску.
Би не выбирает, куда лететь, обычно за неё решают инстинкты, она уже не может назвать себя человеком, это совершенно не то. Оборотни-перевёртыши, дикари-волки, бреваланцы-птицы — они ощущают себя людьми в животных формах, а Брайт ощущает себя сиреной в человеческом теле. И вот теперь она свободна, счастлива, и кто такая, чтобы сопротивляться природе.
Боли Рейва Хейза больше нет в груди, и страха нет. Брайт свободна и может делать, что захочет.
Крылья несут к океану, ну конечно.
Птица даже не планирует над водной гладью, входит в неё со всего маху и стоит клюву погрузиться в океанскую соль, лиловое пламя охватывает тело. Океан шипит, принимая нежданную гостью. Перья опадают. Крылья становятся гибкими руками, розовые кудри тонут в воде, укрывают обнажённое тело будто мистический плащ.
У сирены лицо Брайт Масон, только чуть более острые привлекательные черты. Её глаза больше не розовые, они практически чёрные, зато кудри теперь парят подобные морской Багрянке. Тело почти то же, что у Брайт, но нечеловечески гибкое.
Сделав глубокий нырок до самого дна, рассеивая вокруг лиловый свет, Би показывается на поверхности, вытерев воду с лица и заправив волосы за уши.
Она не может прогнать с лица сумасшедшую улыбку и срывается на смех.
Океан — это прекрасно! Раньше она плавала только в море, но сила океана завораживает, как ничто другое. Эйфория! Вот она.
С безумным смехом Брайт снова ныряет, а потом набирает бешеную скорость и мчится под водой в глубину, прочь от берега. Её снова влечет куда-то, но это и прекрасно. Сирене виднее, что сейчас правильно. Главное, что нет боли и страха, и мыслей о Рейве Хейзе, которого так много в её жизни.
Сирена может думать о чём угодно.
Почему бы не об Энграме Хардине? Он повадился таскать розы на длинных стеблях и ими завалена вся комната. Жительницы Р-1-4 уже перевели все вазы и благоухают, будто работают флористками.
Нет. Не ёкает.
А может красавчик-декан? Кажется, Лю Пьюан и Мелона Ува на пару влюбились в него и теперь сидят на парах нейромодификации, как завороженные дурочки.
Нет. Ничего.
Брайт выныривает и со счастливой улыбкой играет в догонялки с луной, что купается в Таннатском океане. А потом бьёт по поверхности рукой и выныривает почти по пояс, так и замерев. Вода держит её легко, Брайт может по ней даже ходить, если захочет. Она смотрит на свои розовые кудри, опутавшие тело мантией, и гладит их кончиками пальцев.
Вот бы он увидел, как это красиво…
Нет.
Нет.
— Нет, дурочка, — журчит её голос. — Нет, нет, нет. Никакого Рейва Хейза. Мы не думаем о врагах!
И ныряет снова.
Как хорошо…
Как прекрасно.
Сирена снова плывёт куда-то по своим сиреньим делам, скрывшись в глубине, пока над ней не нависает тень. Это лодка на поверхности?
Брайт замирает, волосы медузами опутывают тело, парят в невесомости. Сирена смотрит вверх, отмахиваясь, от надоедливых рыбок, признавших свою. Её тянет наверх.
— Идти? — устало спрашивает она у одной из рыбок, и та испуганно улепётывает, а сирена смеётся, разгоняя и остальных тоже. Потом набирает скорость, стремясь к лодке.
— Алле-алее-алле-у-у! — поёт сирена, выглянув на поверхность.
Старая-добрая песенка из легенд.
— Я тебя, моряк найду, — она тянется к бортам лодки.
— Будешь ты отныне мой… — продолжает сирена, подтягиваясь на руках, а потом резко отшатывается и отталкивает от себя лодку.
Нет, нет, нет… Нет же!
— Р-р-р-р! — трещит сирена. — Нет! Нет, я сказала!
— Почему я, мать твою, понимаю каждое твоё слово. За что мне это, а, Масон?
*Ashley Serena — My Jolly Sailor Bold
*Birdy — Strange Birds
Глава двадцать шестая. Отец
|ОТЕЦ, -ца, муж.
1. Мужчина по отношению к своим детям.
2. Самец по отношению к своему потомству
3. Тот, кто заботится о других: покровитель, благодетель.|
За час до
Поздний вечер. Рейв стоит возле дома, склонив голову на бок, и с интересом наблюдает за подъездной дорожкой. Картина странная: Бели Теран выходит из машины мэра Хейза, приглаживая волосы и оглядываясь по сторонам.
— Теран? — он удивленно вскидывает брови.
— Хейз, — фыркает она.
— Что ты делала в машине моего отца?
— Болтала с крёстным, — она закатывает глаза, огибает Рейва и идёт вдоль по улице к своему дому.
Мэр Бовале Хейз — крёстный Бели Теран. Но они никогда не были особенно близки.
— Здравствуй, сын, — на губах отца широкая открытая улыбка, а Рейв удивляется, почему с клыков не капает яд.
Отец высокий, крупный, по-деловому привлекательный. Это у него не отнять.
— Здравствуй.
— Прогуляемся? Хотел выйти в океан, ты как? — он кивает в сторону побережья, и Рейв жмёт плечами.
В этом нет ничего необычного. Поместье Хейзов стоит на берегу живописной бухты, и все, кому посчастливилось там жить, обожают яхтинг. Рейв и Стэрн Хейзы были одними из тех, кто в пять утра спускался с утёса в яхт-клуб, выпивали по бодрящему зелёному коктейлю, улыбались друг другу и шли встречать рассвет. Это почти всегда было очередное хорошее воспоминание в копилку, и все кругом так делали. Прето и его отец тоже были членами яхт-клуба. Как и Хардины. И Бланы.
Спускаться с утёса в пять утра, чтобы взять яхту и выйти в бухту — было чем-то вроде хорошего тона.
— Я не одет.
Стэрн тоже не одет. Он в белых брюках и белой рубашке, на плечах завязан белый свитер. Похож на прилежного студента, а не на политика.
— Ты в спортивном костюме — это вполне подходящая одежда, — и отец не слушает больше Рейва, идёт по улице, небрежной походкой, засунув руки в карманы.
Делать нечего.
Они молчат, практически всю дорогу. Отец интересуется делами в учёбе, морщится при упоминании отработки, ухмыляется, когда Рейв сообщает, что Шеннон Блан заинтересована в помолвке.
— А ты?
— Мне без разницы. Она обещала сообщить о своём выборе, но пока молчит. Я не тороплю.
Ну, конечно! Он только теперь понимает, что и вовсе забыл о Шеннон Блан и её обещании подойти седьмого и узнать, что он решил, она же так и не подошла. Когда вообще это было? До Поцелуя или после?
Чёртов Поцелуй стал именем собственным, обозначив целое исключительное событие, и в голове всегда нарочито выделялся с большой буквы. Курсивом. Подчёркнуто. Поцелуй.
— Поторопи, — сухо советует отец.
Они останавливаются перед причалом и смотрят на ровный ряд белых лодчонок с парусами, даже яхтой язык не поворачивается назвать.
— Эти шлюпки всё, что предлагает академия? — усмехается отец. — Идём.