Заложница в академии (СИ)

Она считает в темпе метронома, это намного сложнее, чем то, что делала Нимея.
— Четыре, пять, шесть…
И держится, чтобы не запеть.
На самом деле ей и правда не трудно выполнить такое задание, но… вода. Ей всё время нужна вода, именно она в первую очередь даёт жизнь, а не воздух, как у остальных. И со стороны профессора было паршивым поступком заострить на Брайт и её способностях внимание. Это или простодушие или невероятная жестокость!
Смешков больше нет, после пятидесяти все с интересом пригибаются к партам, будто следят за скачками и поставили неплохие ставки.
— Семьдесят три, семьдесят четыре… я могу продолжать бесконечно! — вздыхает Брайт.
— Спасибо за демонстрацию, — профессор, кажется, уязвлена и крайне недовольна. Она больше не выглядит, как милый безобидный цветочек в несуразном платье. — Но вы использовали воду! А вы попробуйте без неё!
— Я попробовала, вместе со всеми. Досчитала до тридцати четырёх, если не ошибаюсь, — жмёт плечами Брайт. — Без воды я ничем не отличаюсь от других людей.
И плотно сжимает челюсти.
Несправедливость! Жгучая и противная!
Её выставили “особенной”, а потом удивились, что она “особенная” только при определённых обстоятельствах? Блин… да! Так и есть, и что?
Самый мерзкий вид расизма! Простодушный, глупый, намекающий, что человек сам себя не считает “таким, как все”. 
Когда эти люди поймут, что все в мире не такие, как все? Это же такая простая истина.
Брайт смотрит на профессора злобно, и та не выдерживает.
— Сбавьте тон. Никто вас не оскорблял! Вы можете гордиться своим происхождением и не тыча его под нос всем и каждому, — тон у профессорши почти ласковый, но требовательный.
Она делает вид, что ведёт себя вежливо и справедливо.
Возглас: “Но я никому ничего не “тыкала”!” — застревает у Брайт в горле, она не способна сейчас вступать в полемику и доказывать очевидные вещи.
— Можете идти. Вы, кажется, на сегодня достаточно узнали. Вернётесь, когда сможете досчитать до семидесяти двух без спецэффектов!
Брайт задыхается обидой, но молчит.
— И, — окликает профессор. — Вы одеты не по форме.
— Знаю, спасибо, — спокойно отвечает Брайт и уходит из аудитории.
Ну и хорошо! Можно просто побыть в одиночестве! Прекрасно же!
Кофе не хочется, булочку тоже. Не хочется сталкиваться с Хардином, который непременно явится, стоит уединиться. И не хочется попасть на ковёр к декану за то, что шляется по коридорам, это один из немногих, с кем появилось желание дружить.
Ноги несут к библиотеке. Вот он плюс необъятного рюкзака. Там нашлось место для бутылки сока, шоколадки и старого доброго скетчбука.
Все одиночки в итоге чем-то увлекаются. Брайт любила рисовать. Без особого мастерства, даже без хорошей практики. Она не тренировалась, срисовывая, не брала уроки. Просто пыталась копировать окружающую реальность в тишине и одиночестве. Рисование — самое тихое и незаметное хобби из всех.
В библиотеке по итогам вчерашней отработки появилась пара рабочих столов и у одного из них даже стоял кожаный диванчик, как прежде. Брайт протирает обивку салфеткой, достаёт скетчбук, карандаш и ножик, а потом падает за рабочий стол и прикрывает глаза.
Успокоиться.
И ни о чём не думать.
Для них для всех она просто монстр, которого нужно бояться. Странная девочка, даже более странная, чем Иная. 
Они не со зла.
Они не привыкли.
А потом по щеке сбегает позорная слезинка.
— Успокойся, — велит себе Брайт, пока в горле клокочет злоба. — Успокойся, я сказала!
Паника не отступает.
Пришёл бы кто и вправил мозги. Заставил не обращать внимание на всяких придурков, во главе с профессором-расисткой. 
Самое обидное, что всё было так не очевидно, не на поверхности, никто даже не понял, наверняка, что задело Брайт.
Она достаёт свой мини-проигрыватель и выдёргивает из него наушники. При помощи простенького бытового заклинания создаёт динамик и библиотеку окутывает музыка. Прекрасно. Теперь чуть лучше.
Брайт берёт мягкий карандаш, нож и начинает строгать. В этом занятии есть что-то медитативное. Удар — кончик заостряется, ещё удар — подтачивается с другой стороны.
 
Раз… раз… раз…
— Раз… два… три… четыре… — и голос срывается.
— Раз… два… три… четыре… пять… — она резко втягивает воздух и закашливается.
Карандаш ломается, можно начинать всё с начала.
Брайт не представляет, как это — дышать долго, только голова начинает кружиться и саднит в горле. А ещё продолжает выплёскиваться злость.
Наточенный карандаш царапает бумагу, он острый и оставляет хорошую, яркую линию. Маслянисто блестит на желтоватом листе.
Штрихи неровные, неумелые, но Брайт и не готовит выставку. Она штрихует неправильно, крест-накрест. Детали обводит с отчаянным фанатизмом дилетанта, тени накладывает как попало, но это высвобождает негатив. До чего хорошо, до чего приятно.
— Раз… два… три… четыре… пять… шесть… МАТЬ ВАШУ… семь! — и штрихует, как сумасшедшая, пока грифель не ломается.
Карандаш летит в стену и в стороны разлетаются возмущённые книги по этикету.
Раз, раз, раз! Локоть бьётся о стол, отрезвляя и ослепляя вспышкой боли.
Брайт смотрит на листок.
Судорожно глотает воздух и начинает навзрыд рыдать.
Она, как обычно, задумалась и рисовала что попало, что в голову придёт. На рисунке папа. А внутри становится так чертовски больно, будто кто-то режет ножом, выпуская кровь. Почки-печень-сердце — всё лопается, заливая полости. 
От рыданий закладывает уши и вибрирует тело.
— Какого хрена… — она замирает от звука постороннего голоса. — Ты не даёшь… — начинает вытирать мокрое перепачканное тушью лицо. — Мне писать… курсовую? — над ней нависает фигура.
Мужские кулаки упираются в столешницу, руки напряжены так, что вздулись вены.
— Какого хрена ты не на парах, и вместо этого рыдаешь над паршивым рисунком? — повторяет гость, тыча пальцем в портрет Блэка Масона.
— Это всё… — шепчет Брайт. — Из-за тебя!
И бросается на Рейва Хейза с кулаками.
— Чёртовы Истинные! Ненавижу!
  
Глава шестнадцатая. Почему
 
|ПОЧЕМУ нареч. вопросительное. 
По какой причине, на основании чего.|
— Хотела бы я говорить всем, что мой папа самый сильный, — сипит Брайт. Рейву кажется, что её голос стал ещё более бархатным, чем был.
Она будто простужена, немного подрагивает от нервной лихорадки. Кажется, стоящая на столе чашка чая не греет, а это единственное, что Рейв может предложить. Это даже больше, чем он мог и хотел предложить, если говорить откровенно. Но девчонка была так напряжена, что он сам не мог связно думать.
Она сидит рядом с ним на кожаном библиотечном диванчике, а кажется, что прямо на его коленях. Просто её тепла и запаха слишком много.
У неё какие-то древесные духи, похожие на кору дерева или орехи макадамии. Не приторные, не слишком сладкие, не ванильные. Они напоминают осень. 
Сирена разве должна пахнуть так? Разве Сирены не живут в воде, не вылезают на берег обмотанные тиной, грязные и бледные, словно утопленницы? Значит и пахнуть они должны непременно болотной тиной.
Он думает об этом и слушает её. Слушает и думает. Представляет, как Брайт Масон вылезает из болота. Думает и слушает. Слушает и думает.
А хотел бы уйти совсем, но тогда же эта дурная истеричка не даст сосредоточиться на курсовой.
Неужели весь выпускной год коту под хвост из-за этой связи?
Вся надежда, что неожиданно на него снизойдёт любовь к Шеннон Блан или ещё кому. Да хоть Бели Теран, чёрт побери, но эту связь нужно разорвать.
Или Масон пусть влюбится в какого-нибудь Энграма Хардина. Почему нет? Его все кругом любят!
Или в декана! Ещё лучше!
— Он очень слабый… Он сам сдался в руки чёртовому “Ордену”, — она усмехается.