Рассказы о любви (сборник)

Осип Иванович спросил:
— А еще какие пути?
— Еще такие, что можно заплатить только переводчице, тогда вдвое меньше.
— Мы ее знаем, такая (Оська сделал в воздухе заботливое объятие, как поймавший осетра) просто кентавр! Я с ней поговорю. — Осип Иванович взволновался. — Она скостит, скостит. Выдающаяся задница!
— Не думаю. У нее таких как вы театров… На рупь сто сушеных.
— Но мы ей предложим тысячу, целую тысячу! — завопил Оська.
— Так. Если ей тысяча, то и мне тысяча. Как автору музыки.
— Нно! — как ямщик, с оттяжкой произнес главный режиссер. — Обойдемся. Просто мы возьмем музыку из подбора! Зачем это нам? У нас будет Челентано там, Кутуньо и всё! Кто вы и что вы? С вашей бурбухайкой!
(Видимо, имелся в виду несолидный Мишин синтезатор, лежащий на стуле.)
— Переводчица Карпуй с вами и говорить не будет. Карпуй — автор текстов песен, понимаете? — волнуясь, заявил Миша. — Написанных на мою музыку. Это мюзикл! Жанр такой! Целая Москва зарабатывает на мюзиклах! Вы что, не знаете? Сидите на выселках тут…
Оська весь шевелился. Его остановили на лету.
— Будем решать в рабочем порядке! — вдруг крикнул он, на что-то надеясь.
Главный режиссер выглядел оскорбленным.
Миша с Оськой удалились в кабинет. Ремонт в здании уже заканчивался.
Миша долго беседовал с Оськой и добился, в конце концов, по семьсот пятьдесят долларов автору и композитору, место в труппе для Карпенко и роль для нее, и комната в общежитии для нее.
— Что вы с ней имеете, мальчик, — сказал Оська, — ваша жена знает?
— Мы разводимся, — ответил Миша неожиданно для себя.
— А с Карпуй вы знакомы?
— Карпуй и есть Карпенко, это она пьесу написала.
— Ха! — обрадовался Осип. — Вон оно что!
— Мы зарегистрировали ее. И пьесу и музыку. У нас все права. Это наше.
— Молчите! — сказал побагровевший Оська. — Что вы меня тут здесь морочили мне голову? Ей красная цена сотня долларов! Ее пьесе. А ее я оформлю уборщицей. Мне еще главного надо подготовить. Боюсь, что она не сможет никакой роли играть в этом деле…
— Ну так мы за эту цену в гораздо лучший театр пойдем! В театр Месяца! Вообще в Сатиру!
— Двести!
Тут вошел главный режиссер, некстати сияя.
— Первый раз я читаю пьесу, которая так расходится… Так хорошо расходится в труппе… Вижу эту пьесу! Знаю как поставить! И вы, кто вы, композитор (тут мастер выругался), вы мне мешаете! Вас тут не будет! Ваша музыка не нужна!
— Да? Тогда мое последнее слово! Тысяча автору и тысяча композитору, — разозлился кроткий Миша. — Причем не в рублях и не в день постановки, а сразу же.
— Сразу я не могу, — вдруг совершенно трезво ответил Осип Иванович.
— Мы с переводчицей приедем в понедельник.
— В понедельник не могу.
— А когда?
— Мм… в среду.
— И все мои условия. В среду.
— Послушайте, вы! — взвыл Осип Иванович. — Мне нужна моя уборщица! В общежитии ремонт! Кто будет это все возить? Миша, где я возьму уборщицу?
Главный режиссер смотрел на них дикими глазами:
— Какую уборщицу?
Возникла пауза.
— Да вот, Карпенко только вернулась из Финляндии, ее снимало телевидение, — вдруг сказал Осип Иванович главному. — Тогда уборщица остается.
— Из Финляндии? А я все думаю, куда Карпенко вдруг делась, — откликнулся главный режиссер. — Моя ученица внезапно исчезает… Галлина Бьянка… Это ее роль. В первом акте она вобла… Потом наклеим ей ресницы… Поставим на каблуки… Грудь дело поправимое…
— Она хочет играть Джульетту Мамазину, — сказал Миша.
— Хочет! — пискнул Оська. — Много хочет мало получит! — он пожевал губами. — Пусть уже играет.
Курс встретил новых жильцов сдержанно. На кухне все замолкали, когда Карп входила. Она заняла комнату, в которой жили двое, их расселили по другим комнатам, там стало по трое. Обиды росли. Все озлобились. Шло распределение ролей. О театр, клубок змей. Карп спокойно здоровалась, ей не отвечали. Вдруг возник вопрос, почему тут живет Миша, он же не прописан, почему у Карпенко, надо платить за него за свет, газ и воду дополнительно (маленькая месть). Все по трое обитают, а Карпенко одна. Надо к ней переселить одну девочку, чтобы всем было одинаково плохо. А то живет посторонний как дома. Надо позвонить его жене. В курсе она или нет.
 
Потом, действительно, жена приезжала с десятилетним сыном, ждала Мишу, их поили чаем до последнего метро. Тартюк, неизвестно откуда все зная, предупредил Мишу, они с Карпиком просидели ночь в аэропорту Домодедово.
С нового сезона начались генеральные прогоны с прессой. Карпенко специально оговорила себе костюм — юбка и пиджак с толщинками, то есть большое брюхо и торчащая грудь, причем юбка мини, пышный рыжий парик, сапоги много выше колен без каблука. Премьера прошла прекрасно. Джульетта всех дико смешила, она громко и фальшиво орала, показывая девочкам как надо петь перед камерой, и танцевала как слон, с трудом. В общежитии уже знали, что она беременна, и все готовы были сыграть ее Джульетту.
Знали все, кроме Миши.
Однажды Тартюк пришел к ней в комнату днем. Миша сидел с наушниками за синтезатором. Карпенко лежала.
— Что делать будем? Здрасте, — сказал Осип Иванович.
— Когда? — почему-то спросила Карпенко.
— А вот когда тебе рожать? Надо же ввод делать в спектакль!
— Тридцать первого декабря.
Миша сидел с наушниками, неслышно гребя по клавишам как курица лапами: поиграет и останавливается, соображая, что получилось. Он и был похож на куру. Тупой, недогадливый мужик.
— Ну? Осталось-то две недели!
— А Миша сыграет, — кивнула на него Карпенко. — Он все знает, я с ним прошла текст. У вас нет на эту роль актрис.
Тартюк вытаращился.
— Миша! — Она потеребила его лапкой.
Кура снял наушники.
— Оденься в костюм, — приказала Карп. — Осип Иванович, мы специально сделали юбку на резинке… Сапоги уже на него купили… Всё есть. Мы всё предусмотрели на случай моей болезни.
Миша, приплясывая и выворачиваясь, воздевая руки, как танцор фламенко, с муками переоделся за дверцей шкафа. Выглядело все это дико смешно. Юбка, грудь горбом, рыжие кудри, зад как два глобуса. Плохо выбритая землистая рожа, здоровенное паяло.
— Кентавр, — произнес Ося. — Ну хорошо, рожайте, я пошел.
— Рожайте, — усмехнулся Миша, стягивая с себя кирасу. — Тут еще о-хо-хо… Лесом да покосом.
— В смысле, — откликнулась Карп.
— Ну еще я музыку-то когда напишу…
— А, — ответила Карпик.
Она лежала, вся уйдя в живот. Миша, однако, воспринимал ее полноту как данность. Мало ли, его жена-педагог вот уж действительно была кентавр.
Миша ввелся в спектакль через неделю.
Тридцать первого декабря представление закончилось в половине десятого, Миша позвонил Карпику, телефон не отвечал. Стал звонить в общагу, телефон был глухо занят. Занято, занято… Быстро переоделся, поймал машину, с кучей букетов примчался раньше всех. Горел свет, в коридоре, у телефона, лежала на полу трубка. На полу было налито. Лужица вела к выходу от их полуоткрытой двери. Остальные оказались заперты. Коллектив, видимо, встречал Новый год в театре. У них в комнате все было вверх дном. Вещи лежали у гардероба. Что-то произошло. Куда она делась больная? Она же ходить не могла! Все говорила, что скоро ляжет в больницу на обследование. Посмотрел даже под кроватью. Там, далеко задвинутая, вся в пыли, валялась ее сумка. Открыл. Паспорт. Мобильник. Так… Обменная карта… Карпенко Надежда Александровна… Беременность… срок 31 декабря… Что?!!
Начал звонить в «скорую помощь», а куда еще. Через час несчастный Миша узнал, что больная с такой фамилией по «скорой помощи» не поступала. И в роддома в том числе, сведения вчерашние. Миша так и сел на пол. А по улице грянули какие-то выстрелы, заорали, вспыхнуло. Война началась? Небо было светлое, все окна горели. Что случилось? Взрывы один за другим. А, Новый год… Вышел, стал молиться. Господи, Карпик, только бы ты жива была… Карпик.