Самый лучший комсомолец. Том шестой (СИ)

На уровне экзотики хотя бы, в камерные залы.
Музыканты побледнели, а Прасковья Федоровна смущенно спросила:
— А кто такой Жон Леннон? Француз?
Музыканты зафыркали.
— Англичанин, — объяснил я. — Один из ключевых деятелей рок-сцены. Группа «Битлз».
— Т-ю-ю! — потеряла она интерес. — У нас тут, слава богу, не рок, а эклектика на фольклорную тематику. Чего стоим, мальчики? — принялась строить музыкантов. — Занимаем рабочие места. Нам бы на месте порепетировать, — выкатила распоряжение и мне.
— Павильон свободен, можно хоть сейчас, — кивнул я.
— Сейчас уже не пойдем, весь день репетировали. Завтра, а то Федька глотку сорвет.
— Можно мне на телеконцерте без этого? — оттянул клавишник ворот косоворотки. — Стыдно — сам Леннон придет, а я — вот так! Да еще и «эклектика»! — пригорюнился.
— Ишь ты как заговорил! — возмутилась Прасковья Федоровна. — Англичанишка приехал — все, родная культура пережитком кажется? Нигде своей культуры не стесняются, зато у нас плюются ходят! Низкий поклон Советской власти за то, что угаснуть не дает — остались бы одни обезьяны волосатые!
— Кому репертуар и шоу-элементы не нравятся — не стесняемся писать «по собственному желанию», — пожал я плечами. — Прасковья Федоровна, я вижу, что проект в надежных руках. До свидания.
— Беги, Сереженька, да на Стёпку не серчай, — с улыбкой кивнула мне руководитель. — Он бурчит, да больше всех старается.
— Не шарит просто, — улыбнулся я в ответ. — Молодой, неопытный.
— А сам-то? — донеслось со сцены обиженное бурчание.
— Молчи, охальник! — одернула его Прасковья Федоровна, и мы с Виталиной отправились дальше — та еще программка у товарища интуриста будет!
  
Глава 2
 
Проснувшись ранним утром следующего дня, решил, что нужно поделиться новостью с Олей — она же мне не простит, если не. Оля в свою очередь поделится со всей школой — она-то на уроки ходит, а не как некоторые — и тогда не простят уже ребята. Дед велел возглавлять непобеждаемое, поэтому позвонил на квартиру директору, попросив после уроков собрать старшеклассников (все не влезут) в актовом зале.
Забавно, но к этому моменту количество живущих под подпиской граждан Хрущевска практически удвоилось, и это не моя заслуга — просто КГБ решило под шумок проверить некоторых товарищей на надежность.
Леннон — Ленноном, а текучку никто не отменял, поэтому, позавтракав и одевшись, мы с Виталиной поехали на студию, в административное здание, принимать первый в истории телеканала «Восток» оригинальный репортаж «с местности».
В кабинете типа конференц-зала, оснащенным экраном и проектором, нас уже ждали двое модных молодых людей: усатые, с прическами типа каре, в джинсах и свитерах с оленями. Репортер и оператор, авторы репортажа, гордые обладатели красных дипломов.
— Доброе! — поприветствовал я их. — Михаил, — пожал руку репортеру. — Артем, — пожал и оператору.
— Утро, Серега! — откликнулся первый.
— Привет! — подавив невовремя вылезший зевок, буркнул оператор.
— Сейчас главного подождем и начнем, — анонсировал я им и сел за стол. — Далеко ездили?
— Рядом тут — от Комсомольска-на-Амуре двадцать минут узкоколейкой, — ответил Михаил.
Немножко выпендривается, но это ничего, это созидательными порывами продиктовано.
— Про узкоколейку?
— Немного про узкоколейку и фельдшера, — кивнул оператор. — Так сказать, по площадям.
— «По площадям» нам Никита Сергеевич завещал, — одобрил я.
В дверь без стука (потому что начальство) вошел Борис Николаевич Полевой. Журналисты вытянулись по струнке, я ограничился рукопожатием из положения «сидя».
— Ну что, проверим вас на следование высоким стандартам Советской журналистики? — после приветственной части улыбнулся молодым дарованиям Полевой.
— Не подведем! — уверенно заявил репортер.
Оператор зарядил пленку в проектор, на экране появился отсчет 3−2–1, и мы оказались в машинном отделении локомотива узкоколейки. Одетый в фуфайку, штаны с начесом, галошные валенки и шапку-ушанку седобородый дедушка черпал лопатой и забрасывал в топку уголь, размеренно вещая:
 
— Сам-то я с малых лет на железной дороге. В гражданскую на бронепоезде служил. Потом — в Отечественную, уже машинистом. Надоели мне большие рельсы, вот, на маленькие перешел! — гоготнул и закрыл дверцу топки, повернувшись в кадр улыбающимся закопченным лицом. — С бабкой и приехал — она у меня родом как раз с этих мест, радуется — на родине помрет, говорит.
Монтажная склейка, и мы оказались посреди проложенной среди заснеженных деревьев колеи, наблюдая тихонько выкатывающийся из-за поворота, курящийся дымами локомотив, за которым тащилось три грузовых, и один пассажирский вагончик.
— Это отсылка на «Прибытие поезда»? — подколол я оператора.
— На «В 3:10 на Юму», — с улыбкой поправил он.
— Вестерн? — уточнил Полевой.
— Вестерн.
Репортер обиженно поерзал, и я прислушался к доносящемуся под кадры заснеженной деревеньки (курящиеся дымами печные трубы, бегающие, укутанные в толстые шубки, дети, важно щурящийся в кадр с забора рыжий грязный кот, грызущая говяжью кость лохматая собака) голосу диктора:
—…зимой, когда замерзают реки и болота и оживают так называемые «зимники», колея номер 451 не теряет своей важности для трехсот семи жителей колхоза «Красная грива», каждый день перевозя товары народного потребления, газеты и пассажиров.
Поезд остановился прямо у деревянной двухэтажки с табличкой «Сельсовет», и на утоптанный снег из пассажирского вагона выбралась пара бабушек с набитыми колбасой и консервами авоськами.
— Земфира Захаровна Лебедева — одна из таких пассажирок, — перенес нас немного в прошлое, в еще движущийся вагон, голос Михаила.
Слева и справа — ряды коротких, на два пассажира, лавочек. Посреди вагона — обложенная кирпичами печка, в которую подкидывала полешко бабушка.
— Почему повтор? — спросил Борис Николаевич.
— Символично, — развел руками репортер. — Пламя подпитывается, значит — есть жизнь в этих краях.
— Принимается, — одобрил Полевой.
Бабушка на экране тем временем успела перебраться на лавочку и получить закадровый вопрос:
— Часто в город ездить приходится?
— Да ну, — отмахнулась она. — У нас в сельпо почти все есть, вон, в грузовых и едет! — указала за спину. — Я вон… — повернулась к стоящей рядом с ней авоське и начала инвентаризацию. — Консерва деду — краба, я сама их не ем, больно страшные. И эти еще — полухвабриканты рыбьи, вкусные — жуть, у нас в сельпо холодильника нужного под них нету.
— Пошла антисоветчина! — гоготнул Полевой. — Да сиди ты, — добродушно махнул рукой на подскочившего оправдываться репортера. — Такой дефицит — не дефицит, вон, краба с полуфабрикатами деду везет Земфира Захаровна, какая уж тут антисоветчина?
— Немножко умело подпущенного дефицита не повредит, — глубокомысленно согласился я.
— Мы сюда молодыми еще приехали, — перешла бабушка к воспоминаниям, ностальгически улыбнувшись. — Считай — в чисто поле: одни бараки стояли…
Монтажная склейка.
— Почему? — среагировал я.
— Потому что «зэки строили», — развел руками оператор.
— Ладно, — поморщился я.
Не стоит неудобные темы лишний раз пинать. Да и вообще — ну зэки, ну и что?
— Ничего, остроились, зажили. Детей четверых в люди вывели — во Владивостоке сейчас живут, все с высшим образованием, — добавила Земфира Захаровна. — Мы с дедом не жалуемся — у нас хорошо, и школа есть, и ДК — я туда песни петь хожу, в кружок — и кооператив даже открыли, снасть рыбацкую гнать, дед там подрабатывает, сети плетет.
— Пенсии не хватает? — предположил голос из-за кадра.
— Тю-ю-ю, — отмахнулась бабушка. — Пенсии нынче за глаза хватает, хоть на книжку ложь. Скучно ему, дураку старому, на печке лежать — пойду, говорит, молодым опыт передавать. Рыбак он у меня, — с доверительной улыбкой поведала она нам семейную тайну и перешла на другие деревенские блага. — А еще у нас амбулатория есть, там фельдшер Маргарита Филипповна, у ней руки золотые.