Николайо Андретти (ЛП)

— Если бы это было не так, я думаю, здесь было бы больше людей, и тогда мне бы это очень не понравилось.
Он смеется.
— Ты — это что-то, ты знаешь это?
— Так говорит человек, который отправляется к гнилой реке, чтобы сбежать от девяти миллионов людей, которые его даже не знают. — Выражение моего лица меняется, когда я смотрю на город с нашей точки зрения. — Я понимаю, о чем ты, — тихо говорю я. — Здесь чувствуется свобода. Здесь достаточно далеко от города, чтобы я не чувствовала себя зажатой всеми своими обязанностями, и достаточно близко, чтобы я все еще чувствовала, что могу быть рядом с Миной, если я ей нужна. — Я поворачиваюсь к нему. — Спасибо, что отвез меня сюда.
Мы погружаемся в тишину, наслаждаясь шумом воды и бриза, прежде чем он спрашивает:
— Почему ты не ругаешься?
Я ругаюсь, когда речь идет о грязных словах, потому что их просто нечем заменить, но я подозреваю, что он имеет в виду не это, поэтому говорю:
— Я пообещала себе, что перестану, примерно тогда же, когда пообещала себе, что стану тем человеком, которым мне нужно быть, чтобы вернуть Мину.
Упоминание о том, что я золотоискательница, отрезвляет и стоит между нами, как слон в комнате. Я благодарна ему за то, что он не поднимает эту тему, потому что я пока не хочу сталкиваться с этой реальностью. Я не хочу копать золото, но мне все равно нужно это делать. Мине предстоит провести еще шесть лет в приемной семье, если я ничего не предприму.
Но сейчас я просто хочу насладиться моментом нормальной жизни с парнем, который мне очень, очень нравится. А он мне действительно нравится. Он сводит с ума, приводит в ярость, но в то же время он — все, чего я никогда не знала, что хочу. Разве это так плохо — вести его за собой? Он большой мальчик. Я уверена, что он справится с этим.
— Почему бы тебе не попробовать ругаться прямо сейчас? — спрашивает он.
— Это скользкая дорожка.
— Даже немного?
— Ты пытаешься развратить меня, Николайо?
— Ты уже развращена, Минка. Или лучше сказать Ремингтон?
Я слегка прижимаюсь к его плечам, прогоняя воспоминания о той ночи, но в то же время желая, чтобы он просто поцеловал меня. Я хочу узнать, каково это — когда тебя целуют по-настоящему, и мне это нравится. Но я не хочу быть инициатором. Не тогда, когда я уже веду его за собой.
Поэтому вместо этого я говорю:
— Расскажи мне секрет.
— Что ты хочешь знать?
— Что случилось той ночью?
— Это было через четыре дня после неудачного покушения на Винсента. Мы все думали, что Романо собираются мстить моему отцу, поэтому он попросил меня и Ренье остаться у нашего дяди Луки. Я не мог уснуть и прогуливался по дому, когда заметил, что все охранники пропали. Телефона у меня с собой не было, а комната Ренье находилась в другом конце особняка, поэтому я достал пистолет и стал обходить комнаты, пока не добрался до того зала. Там я впервые встретил Ашера. Он поставил передо мной ультиматум — жизнь Ренье или жизнь дяди Луки.
— И ты выбрал Ренье.
— Я не жалею об этом.
— Как он может злиться на тебя за то, что случилось, если ты сделал это ради него?
— Не думаю, что он знает, что я сделал это ради него. Я думаю, никто не знает, что произошло. А если и знают, то им просто наплевать. Я действительно убил капо.
— Ты пытался объяснить, что произошло?
— Я сбежал, как только это случилось, но я пытался звонить и писать по электронной почте. Но потом понял, что они могут это отследить, и вернулся к отправке писем отцу и Ренье без обратного адреса. Не знаю, получили ли они их вообще. В любом случае, это неважно. Мой отец мертв, а Ренье на меня покушался. La volontà de re. Воля короля.
— Что это значит?
— Это как предсмертное пожелание босса мафии своему предшественнику. И по традиции оно должно быть исполнено.
— А твой отец составил завещание короля? Что это было?
— Моя смерть.
Я качаю головой, не в силах поверить в это, но, и не желая больше говорить о чем-то таком мрачном, таком серьезном на первом свидании.
— Расскажи мне что-нибудь другое. Что-нибудь позитивное.
 
Он откидывается назад, так что теперь он полностью лежит на машине, и я присоединяюсь к нему, кладя голову ему на грудь.
— Я хочу тебя, Минка Рейнольдс. Ты будешь моей. Это просто вопрос времени.
— У меня нет права голоса? — спрашиваю я, забавляясь.
Он решил, что хочет меня, и это лишь вопрос времени. Это должно меня бесить, но не бесит. Потому что, если быть честной, я тоже хочу его.
Даже если я знаю, что не могу его заполучить.
  
34
 
Я подумал, не так ли зарождается
прощение: не под фанфары прозрения,
а когда боль собирает свои вещи,
упаковывает их и ускользает
без предупреждения посреди ночи.
Халед Хоссейни
НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ
Минка молчит, пока мы едем обратно к убежищу. Меня так и подмывает сказать что-нибудь, но, когда мы подъезжаем к дому за один квартал, я замечаю, что за нами следует машина, и мне приходится отбросить эту мысль.
— Сядь на секунду за руль, — говорю я Минке.
— Что?! — спрашивает она, в ее голосе отчетливо слышится тревога. — Я никогда не водила машину!
— А сколько тебе лет?
— Двадцать два, придурок! Я жительница Нью-Йорка! Мы не водим машину.
Я улыбаюсь нахальству в ее голосе. Если не считать того, что в начале дня она была более сдержанной, чем обычно, сегодня, и я беспокоился, что приглашение на свидание может утихомирить ее непокорность.
Я смотрю ей в глаза, чтобы она знала, что я говорю серьезно.
— Я собираюсь отпустить руль. Если ты не возьмешь его, я не могу гарантировать, что мы не разобьемся.
Я отпускаю руль, и ее глаза расширяются.
Она хватается за него с криком:
— Ты тупой придурок!
Я смеюсь, отворачиваю голову от нее, роюсь в сумке и говорю:
— Осторожнее. Твой Уилтон дает о себе знать.
Осмотревшись, я достаю из сумки нож, свой кольт и пистолет EMP, а затем поворачиваюсь на переднее сиденье со своими вещами.
Глаза Минки расширяются, когда она рассматривает мой выбор.
— О, Боже мой. Ты с ума сошел. Ты чуть не убил нас ради этого?! Для чего это?
— Я нас ничуть не убил. Ты прирожденный водитель.
— Ты даже не смотрел, как я вожу!
— Мы живы, да?
— Невероятно. А ведь это свидание проходило так хорошо.
Так и было. И до сих пор. Я собирался высадить ее у двери в убежище, как будто притворяюсь, что высаживаю ее у дома родителей; подарить ей поцелуй, который снесет ей крышу; а затем, шутя, прокрасться к ней минутой позже.
Но сейчас она будет наблюдать, как я надираю задницу, и разве это не лучше?
Я забираю у нее руль и проезжаю мимо переулка к нашему убежищу.
— Мы куда-то едем? — Ее глаза загораются, когда она замечает, что мы проехали мимо нашего дома, и у меня возникает искушение отвезти ее куда-нибудь еще, чтобы эта ночь длилась как можно дольше. — Оружейный тир?
— Кто-то следит за нами.
Ее глаза расширяются, и она снова смотрит на мое оружие, прежде чем расслабиться в своем кресле, и в воздухе раздается покорный вздох.
Я протягиваю ей пистолет EMP, хотя я был бы рад возможности использовать его в первый раз.
— Хочешь пострелять из него?
— Я никогда раньше не стреляла из пистолета. Наверное, у меня плохой прицел.
— Он не стреляет пулями. Он стреляет электромагнитным импульсом, так что тебе не нужно хорошо целиться. Просто стреляй в направлении машины, когда я тебе скажу.
По ее лицу расползается хитрая ухмылка, и, черт возьми, кажется, я влюбился в эту женщину. Ладно, может, и нет, но может быть. Я вижу, как все идет к этому, и с нетерпением жду каждого момента, когда она меня удивит. Как, например, сейчас, когда в ее глазах появляется волнение, а должна быть тревога.
— Держись за ручку. Вот дерьмо! — Предупреждаю я, прежде чем нажать на тормоза и, воспользовавшись импульсом, развернуть машину на сто восемьдесят градусов, так что теперь мы стоим лицом к машине, которая ехала за нами.