Любовь черного лорда

Это было так внезапно, что Эмма с трудом удержалась от того, чтобы качнуться к нему.
И все же сие еще не означало окончательной капитуляции. Девушка дождалась, пока Киллоран коснется ручки двери, и бросила ему в спину несколько вопросов сразу:
— Почему вы решили одеть меня именно так? Почему выбрали такое украшение и такую прическу?
— Для этого есть основания.
— Наверное, все знают ваши вкусы, и вы хотите, чтобы окружающие думали, будто я в полной вашей власти. Ваша собственность.
— Фу, как неэлегантно, — Киллоран укоризненно покачал головой. — Скажем так: я намерен подчеркнуть нашу с тобой связь. Если ты будешь появляться в черных, а потом в серебристых нарядах, все поймут, что это не просто так.
— Ненавижу черное.
— Жаль. Тебе очень идет этот цвет. И разве ты сейчас не носишь траур? Неужели запамятовала о преждевременной кончине своего дяди?
Эмма была потрясена.
— Вы очень дурной человек, — сказала она наконец. А что еще можно было сказать?
— Слава тебе, господи, — губы Киллорана тронула полуулыбка. — А то я боялся, что ты этого до сих пор не поняла.
  
Глава 8
 
Бывали минуты, когда Джеймс Киллоран испытывал желание ощутить простые человеческие чувства. Сейчас у графа было именно такое состояние. Он сидел с Эммой в ложе — весь доброжелательное внимание к своей спутнице и окружающим. Сказать по правде, именно публика занимала его больше всего. Многие украдкой и даже открыто разглядывали Эмму, которая и не подозревала о таком успехе. Она целиком была поглощена происходящим на сцене, не обращая внимания на спектакль, разворачивающийся в зале.
Бриллиантовое колье на шее девушки переливалось и сверкало даже в тусклом свете ламп. Киллоран не сомневался, что все женщины, пришедшие сегодня в оперу, прекрасно знают, сколько стоит такое украшение. Что уж говорить о мужчинах, которым приходилось покупать драгоценности не только женам, но и любовницам? Столь дорогое украшение на шее никому не известной девушки, судя по всему, вызвало шок у общества, и обсуждать его будут еще долго.
Слухи о его предполагаемом родстве с незнакомкой появились до ее дебюта в свете. Об этом Киллорану сказал ждавший этого, но все равно расстроенный Натаниэль. Граф отреагировал на новости сдержанной улыбкой. Если события и дальше будут развиваться так же стремительно, ему предстоит незабываемая весна, в которой найдется место и мести, и, пожалуй, новой, захватывающей страсти.
Киллоран взглянул на свою «кузину», напрочь забывшую о его присутствии. Девушка была всецело поглощена оперой, сказать откровенно, весьма посредственной.
От удовольствия Эмма светилась не хуже, чем колье у нее на шее. Киллоран сидел чуть сзади и сбоку и видел, как сияют глаза девушки. Ее грудь вздымалась. Рыжие волосы были собраны на затылке лентой и свободно падали на плечи. Эта вызывающая в своей простоте прическа противоречила всем требованиям моды и безусловно была оскорблением для присутствующих в зале женщин и соблазном для мужчин.
Губы Эммы полуоткрылись от восхищения, и Киллорану самому пришлось испытать соблазн. Графу захотелось попробовать, каковы они на вкус.
Сие было воистину удивительно. Джеймс Киллоран не любил целоваться. Одно дело, утехи плоти, и совсем другое — поцелуи. Было в них что-то такое, чему уже давно не осталось места в жизни графа.
И вот теперь ему хотелось поцеловать Эмму. Просто поцеловать.
Должно быть, это потому, что она сидит в слезах. Этой девушке не раз доводилось смотреть на него в гневе и ярости, в скорби и отчаянии, но ни разу еще ее карие глаза не наполнялись слезами. Вызвать их смогли не реалии жизни, которым Эмма противостояла с завидным упорством, а фальшивые переживания бездарных актеров. Удивительно.
Когда Орфей пел о своей Эвридике, Эмма плакала. При этом тенор был весьма посредственным, а его привычку делать паузы перед надрывными вдохами Киллоран находил просто смехотворной. Но Эмма ничего этого не замечала. Она внимала музыке, и в ее глазах стояли слезы.
 
Киллоран вовсе не желал вспоминать те дни, когда и сам был так чувствителен. Воспоминания вызывали чувство вины и боль. И то и другое грозило тем, что крепость, в которую он себя добровольно заточил — и рад был такому заточению! — рухнет. Граф готов был сделать что угодно, лишь бы навсегда изгнать из своей жизни эти чувства.
А все эта рыжая красотка, оказавшаяся столь чувствительной, что рыдает в опере! Это она возвращала его к прежним ощущениям. К прежней жизни. К уюту и покою поместья, где Джеймс жил со своими любящими непрактичными родителями.
Потом покою пришел конец, и уюту тоже. Ему некого в этом винить, кроме себя.
Ему пришлось научиться жить без чувств, забыть о том, что окружающие называют моралью. Он похоронил родителей и покинул Ирландию, чтобы никогда туда не возвращаться. Все эти двенадцать лет он почти не вспоминал о прошлом.
И вот теперь прошлое возвращается… Воспоминания, а с ними боль. Киллорану вдруг захотелось оживить пламя страсти, воскресить благородные идеалы, которые были не чем иным, как ловушкой для простаков. Он безошибочно читал эти чувства во взоре сидящей с ним рядом девушки и больше всего хотел сейчас встряхнуть ее за плечи, вернуть к реальности. А еще Киллоран хотел прильнуть к ее губам…
Конечно, он не сделал ни того, ни другого.
Граф знал, что на них смотрят чаще, чем на сцену. Киллоран дождался самой скучной части оперы — того момента, когда глаза практически всех присутствующих в зале были устремлены на них, наклонился вперед и положил руку на обнаженное плечо Эммы.
Девушка непроизвольно дернулась, но граф сделал все, чтобы это движение осталось незамеченным заинтересованными зрителями.
— Мы уходим, — шепнул он, чуть ли не вплотную приблизив губы к щеке Эммы.
Она по-прежнему смотрела на сцену, но рука графа ощутила дрожь, пробежавшую по телу девушки.
— Они еще поют…
— Нам нужно ехать в другое место.
— Но…
— Мы уходим, — повторил Киллоран.
Он слегка сжал Эмме плечо — ясно было, что граф не собирается сделать больно, а напоминает о том, что она должна подчиниться. Девушка покорно встала и последовала за своим спутником. Повести плечом, чтобы Киллоран убрал руку, она осмелилась лишь на пороге ложи.
— А Натаниэль в этом… другом месте будет? — еле слышно прошептала она, и тут же ее голос окреп: — Почему он с нами вообще не поехал?
— Натаниэль не ценитель прекрасного, — усмехнулся граф. — Ему не нравится опера.
Киллоран накинул на плечи Эмме черный бархатный плащ и сразу надел капюшон, чтобы прикрыть ее волосы. Девушка сделала движение назад, но граф его словно не заметил.
— Идем. Тебе предстоит познакомиться с лучшими представителями лондонского общества.
— Не поздновато ли для визита? — девушка была удивлена.
Киллоран протянул руку, и Эмма оперлась на нее, хотя ей пришлось сделать над собой усилие, и граф это заметил.
— Ну что ты! Самое время. Сегодня у Дарнли вечер с танцами. Мы пробудем там недолго — полчаса или чуть больше. И, кстати, учти, ты не танцуешь, — в голосе Киллорана прозвучали металлические нотки.
— Я и не умею.
Граф замер.
— Танцевать умеют все.
— А я не умею!
— Где же ты росла, Эмма? Может быть, в монастыре?
Девушка глянула ему в глаза, и в ее взгляде снова сверкнула молния. Ответа не последовало.
— Ладно, к этому мы еще вернемся, — Киллоран пожал плечами и повел ее к карете. — Идем. Посмотрим, кого еще нам удастся сегодня удивить.
Эмма не знала, что больше всего привлекало к ней внимание собравшихся: то ли ее волосы, свободно падавшие на плечи и на спину, то ли глубокое декольте, открывавшее грудь больше, чем у присутствовавших в доме лорда Дарнли дам. А может, дело было в бриллиантовом колье или в том, что граф Киллоран крепко сжимал ее запястье?
Как бы там ни было, присутствующие не сводили с Эммы глаз все то время, что Киллоран вел ее через большой зал. Он несколько раз останавливался, чтобы перекинуться парой слов с кем-нибудь из знакомых. Свою спутницу граф никому из них не представил.