Зачем их звать обратно с небес? (ЛП)

Раньше была вера, вздохнул Найт. Слепая, неосознанная вера.
Четки достались ему от предков, прошли сквозь поколения, и он припомнил связанную с ними историю — какая-то его пробабка жившая в маленькой европейской деревеньке, как-то отправилась в церковь. Внезапно хлынул ливень. Укрывшись от дождя в первом попавшемся доме, она кинула четки на двор, повелев дождю перестать. И дождь прекратился, и выглянуло солнце. До самой смерти она была убеждена, что именно четки прекратили ливень. И все остальные — после ее смерти — пересказывали эту историю, искренне веря в ее истинность.
Конечно, опять вздохнул Найт, это только красивая выдумка, но все же… Ему бы хоть часть такой веры, и он помог бы приходившему, единственному из тысяч, кому потребовалась вера.
Почему же он один ощутил необходимость в истинной вере? Какой психический механизм, какое чувство побудило его?
Он попытался вспомнить лицо этого человека: чуть расширенные от страха глаза, копна буйных волос, выступающие скулы. Лицо вроде бы знакомое, или настолько обычное, что кажется знакомым?
Да нет же! Вот оно — глядит на него с первой полосы сегодняшней газеты.
У человека, простонал Найт, чьи надежды он обманул, на всем свете не осталось ничего, кроме веры!
Этот человек, ушедший от него без ничего, потерявший последнюю надежду — а он, несомненно, утратил ее — был не кто иной, как Фрэнклин Чэпмэн.
  
12
 
Резким движением Фрост распахнул дверь, ожидая увидеть там кого угодно.
На пороге стояла женщина, на вид спокойная и уравновешенная, ее волосы тускло блестели в слабом свете лампочки.
— Мистер Фрост? — осведомилась она.
От удивления или, скорее, от облегчения Фрост затряс головой.
— Да, — сказал он. — Войдите.
Женщина переступила порог.
— Надеюсь, — произнесла она, — я не отниму у вас много времени. Меня зовут Энн Харрисон, я адвокат.
— Энн Харрисон, — повторил Фрост. — Рад познакомиться. Это вы…
— Да, это я, — кивнула она. — Я защищала Фрэнклина Чэпмэна.
— Я видел фотографии в газете. Мог бы сразу узнать.
— Мистер Фрост, — взглянула на него женщина. — Буду с вами откровенна. Мне следовало вам позвонить, но я не была уверена, захотите ли вы со мной встретиться. Поэтому решила прийти. Надеюсь, вы меня не выставите.
— Что вы, — опешил Фрост. — Почему? Садитесь, пожалуйста.
Она села в кресло, где только что сидел Фрост.
Красивая, разглядывал ее хозяин, но в ее красоте кроется сила. Благородная твердость.
— Мне нужна ваша помощь, — начала Энн.
Фрост подошел к другому креслу, сел, но не торопился с ответом.
— Я не вполне понимаю, о чем речь, — ответил он наконец.
— Мне сказали, что вы человек, с которым можно разговаривать.
— Кто сказал?
— Не важно, — она покачала головой. — Говорят. Вы меня выслушаете?
— Естественно. Как иначе я смогу помочь?
— Да, конечно, — вздохнула она. — Это касается Чэпмэна.
— Вы сделали для него все, что могли, — заметил Фрост. — Ничто не говорило в его пользу.
— В том-то и дело, — кивнула она. — Может быть, кто-то смог бы сделать и больше, но не я. Несправедливо все это.
— Но законно, — пожал плечами Фрост.
— Да, конечно. И я живу законом, точнее — обязана жить. Но юрист должен различать закон и справедливость, это не всегда одно и то же. Лишать человека права на вторую жизнь нельзя. Да, по независящим от него обстоятельствам, Чэпмэн опоздал и умершая потеряла свой шанс. Но почему он тоже должен быть лишен этого шанса? Это закон джунглей: око за око, зуб за зуб. Но мы же разумны, мы цивилизованы. Разве не существует милосердия? Разве нет сострадания? Неужели мы вернулись к первобытным нравам?
— Мы живем в промежутке, — потер лоб Фрост. — Мы на полпути между старым образом жизни и ее новыми условиями. Старые правила не применимы, а применять новые — рано. Поэтому потребовалось создать законы переходного периода, и среди них главенствующий новые поколения обязаны заботиться о поколениях ушедших так, чтобы под угрозой не оказался план оживления. Если эта гарантия будет нарушена хотя бы однажды, мы подорвем доверие к себе. Поэтому необходим кодекс, предусматривающий самое строгое наказание нарушителям.
 
— Было бы лучше, — произнесла Харрисон, — если бы Чэпмэна допросили под наркозом. Я предлагала, даже настаивала, но он отказался. Есть люди, которые не могут выставлять свою жизнь на публичное разбирательство даже себе во вред. В некоторых случаях такая проверка обязательна — при измене, например. А в этом — нет. Лучше бы его проверили…
— Я пока не понимаю главного, — прервал ее Фрост. — Чем я могу помочь вам?
— Если бы я вас убедила, — сказала она, — что помилование возможно, вы могли бы посодействовать мне через Центр. Если бы Нетленный Центр обратился в суд…
— Погодите, — перебил Фрост, — я не собираюсь делать ничего подобного. Я занимаюсь связями с общественностью, а никак не с судом.
— Мистер Фрост, — вздохнула она. — Буду с вами совершенно откровенна. Я поняла, что вы — единственный человек в Центре, который уделит мне время и выслушает. Я пришла и не собираюсь лукавить. Я борюсь за своего клиента и сделаю все, чтобы помочь ему.
— Он знает, что вы здесь?
— Нет, он не одобрил бы, если бы узнал, — покачала она головой. — Он странноват, мистер Фрост. Он горд, упрям и ничего бы не стал просить. Но я — попрошу, если понадобится.
— Стали бы вы стараться ради любого другого клиента? — хмыкнул Фрост. — Вряд ли. В чем тут дело?
— Не в том, о чем вы думаете, — выпрямилась она. — Хотя я не в обиде, если вы действительно так подумали. Ему присуще крайне редкое сейчас чувство собственного достоинства, готовность встретить беду и не просить пощады. И это разрывает мне сердце, мистер Фрост. Он попал в капкан — в сети закона, который сочинили лет сто назад в приступе энтузиазма, решив, что ничто не должно омрачить золотой век. Может быть, и неплохой закон, да только устарел. Он служил для устрашения и предназначение свое выполнил. Я проверила — за все это время к смерти приговорено менее двадцати человек. Значит, свою миссию закон выполнил. Он способствовал устройству того общества, создать которое мы хотели или думали, что хотим. Теперь нет никакого смысла в том чтобы применять наказание в полной мере. Но есть еще причина, почему меня это задело. Я присутствовала, когда его лишали передатчика. Вы когда-нибудь видели…
— Но это выходит далеко за пределы ваших обязанностей, — запротестовал Фрост. — Вам не следовало быть там.
— Мистер Фрост, — напряглась она. — Когда я берусь за очередное дело, то принимаю на себя определенные обязательства и защищаю своего клиента до конца. Я не снимаю свое попечение.
— Как в этом случае, — заметил Фрост.
— Да, — кивнула она. — Так вот, я стояла возле него и видела, как приговор приводят в исполнение. Физически — тут ничего страшного. Где-то у сердца — передатчик, его сигнал фиксируется мониторами, а когда биение пульса прекращается, в нужное место немедленно высылают спасателей. И они извлекают передатчик — маленькую металлическую вещицу — и швыряют на металлический поднос с инструментами. Но там лежит не просто кусочек металла, там лежит человеческая жизнь. Теперь его пульс не отмечается на мониторах, и, когда он умрет, не приедет никакая спасательная бригада. Вокруг рассуждают о тысячах лет жизни, о миллионах — все болтают о вечности. А для моего клиента нет ни тысячи, ни миллиона, ни вечности; ему осталось лет сорок, а то и меньше.
— А как бы поступили вы? — осведомился Фрост. — Вшили бы передатчик обратно, будто ничего не произошло?
— Нет, конечно. Человек совершил преступление и должен ответить. Но правосудие не должно мстить. Почему бы не смягчить приговор до изгнания? Тяжело и это, но ведь не смерть!
— Не многим лучше смерти, — возразил Фрост. — Клеймятся обе щеки, человека вышвыривают из общества. Общение — запрещено, даже если ему угрожает смерть. Никаких прав, никакой собственности только одежда, которая была на нем в момент приговора…