Шах и мат (СИ)

  
Шах и мат
   
Глава 1. Невольная рокировка
 
Грузовик летел на меня с огромной скоростью. Я успел толкнуть несносного мальчишку в спину. Ребенок улетел вперед, кубарем покатился по тротуару.
Наверняка получит синяки и царапины, но это ничто по сравнению с тем, что могло быть. Что могло быть и не случилось.
Вот только что теперь будет со мной? Ну, тут уже все понятно. Корпус грузовика неумолимо надвигался на меня.
Визг тормозов. Рев сигнала. Я видел выпуклые круглые фары, отчаянно мигающие мне. Чтобы, значит, я ушел с дороги. Я бы с радостью, но только знал, что не успею.
Слишком огромная скорость. Слишком мало времени. Слишком уж самоотверженный поступок я совершил. И теперь должен расплатиться за свою доброту. Как говорится, все в этом мире наказуемо.
Время, как это часто у меня бывало во время шахматных матчей, сейчас тоже замедлилось. Растянулось, как моток резины. Вся жизнь мелькнула перед глазами.
Вся моя бесцельно растраченная жизнь. Которую и потерять можно. Хорошо еще, что в самом конце хоть ребенка успел спасти.
Единственное, о чем я сожалел, так это о турнире. О главном шахматном турнире моей жизни. В котором теперь уже никогда не смогу поучаствовать.
Ну, а жизнь не жалко. Честно говоря, то еще дерьмо получилось. Напрасно высранный кусок навоза. Даже на удобрения не пойдет.
Грузовик продолжал лететь на меня. Миллиметр за миллиметром. Постепенно увеличивался в объеме, заслоняя собой все пространство передо мной. А в голове моей с бешеной скоростью мелькали образы.
Собственно говоря, кто я? Меня зовут Кожухов Владимир. Мужчина тридцати восьми лет от роду. Среднего роста, в меру упитанный. Шатен, карие глаза. Достаточно этого?
Нет, конечно. Чтобы понять человека, надо узнать его биографию. Поступки и деяния. Именно они определяют судьбу.
Сейчас, видя все заново, я опять задался вопросом, можно ли было изменить это? Прожить все как-то по иному? Более успешно и лучше?
И тут же ответил себе, конечно же, можно. Вот, прямо сейчас, я вижу, что надо было изменить.
Принято считать, что время и место рождения не выбирают. Родителей тоже. Здесь согласен. Тут я не властен. Тут все произошло помимо моей воли.
Я родился в Покровске, в одном из маленьких сибирских городков. Большая деревня, где все знают друг друга в лицо. Стоит пернуть на одном конце города, как об этом тут же известно в другом.
В девяностые, после развала СССР, городок совсем захирел. Возможно, если бы родители остались живы, это не сыграло роли. Но они погибли. Оба, разом, в автокатастрофе.
Отец заснул за рулем, выехал на встречку и врезался в грузовик. Мать сидела рядом. Они погибли, а водитель грузовика отделался царапинами. Похоже, тяжелый автотранспорт — это мое родовое проклятье.
Мне тогда было пять лет. Родственников нет. Меня отправили в детдом в райцентре. Честно говоря, лучше бы я погиб вместе с родителями.
Жить в детдоме в девяностые — это все равно, что жариться на сковородках в аду. Финансирования тогда не было вообще.
Мы выживали, как могли. Хорошо еще, что директор детдома, Златова Нина Яковлевна, попалась душевная и справедливая. Она следила за порядком. У нас не было тех мерзостей, что, по слухам, творились в других детдомах.
Впрочем, нравом при этом Нина Яковлевна обладала суровым и беспощадным. Наверное, только благодаря этому она сохранила детдом и вырастила нас, воспитанников.
От жестокой реальности я уже тогда спасался шахматами. Я и сейчас помню, как меня заворожили маленькие изящные фигурки из дерева.
Мне тогда было шесть лет. Я подумал, что шахматы — это новые игрушки. Двое мальчиков постарше двигали их по доске, сосредоточенно хмуря брови и морща лоб. Рядом стояли зрители, подсказывая, как ходить дальше.
Я подошел ближе и застыл, как вкопанный. В движении фигурок ощущалась неведомая мне доселе грация и красота. Какая-то захватывающая загадка таилась в их движении на доске. Я понял, что должен отгадать ее, прямо здесь и сейчас.
 
Я забыл обо всем на свете, глядя на шахматы. В моем воображении эти фигурки ожили и устроили на доске настоящее сражение.
Чтобы решить загадку, я принялся усиленно изучать предмет страсти. Через неделю я уже обыграл всех воспитанников. Даже тех, кто старше меня чуть ли не на десять лет.
Если бы я жил в нормальной семье и в городе покрупнее, то смог бы пробиться пораньше. Еще тогда. К сожалению, это тоже от меня не зависело.
Нина Яковлевна пыталась продвинуть меня, выписывала книжки по шахматам и специальные журналы, пробивала финансирование для участия в шахматном кружке. Но ближайший находился в областном центре, в четырехстах километрах от приюта. Туда никто не собирался меня возить.
Чиновники из мэрии разводили руками. Им было интереснее найти деньги на фиктивную прокладку труб и асфальта, чем на обучение талантливого ребенка.
А потом Нину Яковлевну уволили. Она поругалась с кем-то из руководства. Пришел новый директор, мужчина пятидесяти лет. Совершенно равнодушный к воспитанникам.
Книги и журналы по шахматам исчезли, также, как и переписка с ведущими шахматистами. Более того, новый директор запретил мне тратить время на эти бесполезные забавы, как он считал. Я играл тайком, по ночам, в постели, спрятавшись под одеялом.
К двенадцати годам меня взяли в приемную семью. Рубинины. Неплохие люди, рабочая косточка. Муж, дядя Вася, работал инженером. Жена, тетя Оля — повар. Оба упорно равнодушные к шахматам.
Из-за этого их равнодушия я и сам забросил красивые загадочные игрушки. Это была моя первая ошибка. Я прикасался к ним только время от времени. А надо было упорно учиться. Не отчаиваться и продолжать заниматься. Не обращать ни на кого внимания.
Армия, институт, работа на заводе. Гулянки с друзьями, девушки, веселое времяпровождение. Паралич конечностей у тети Оли. Уход дяди Васи из семьи. Присмотр за больной приемной матерью. Женитьба, скорый развод. Детей нет. Доска с шахматами все время пылилась в дальнем углу шкафа.
И только потом, после смерти тети Оли, в тридцать восемь лет, я словно очнулся. Снова вспомнил о шахматах.
Начал опять заниматься и изучать их. Сам, своими силами. Пошел в кружок, читал литературу. Играл с другими талантливыми ребятами.
Отчаянно больно осознавал, сколько много времени упущено. Если бы я упорно занимался с подростковых лет, то сейчас уже мог быть гроссмейстером. Это мне в один голос твердили все учителя.
— Впрочем, для тебя еще не все потеряно, — сказал мне один, Борис Николаевич Толстых. — Учись, работай, играй. Ты сможешь выстрелить, если захочешь.
Ага, как же. Это он утешал меня, безмозглого тупицу. Самые лучшие, самые плодотворные годы утеряны. Утеряны безвозвратно.
Хотя, я все еще пытался бултыхаться. Окунулся в шахматы с головой. Старался наверстать упущенное. За два года почти смог совершить невозможное.
Мне осталась еще пара турниров, чтобы выйти на финишную прямую к чемпионскому титулу в России. На мировое первенство я претендовать уже вряд ли смогу, но вот в пределах страны еще можно рискнуть.
Этот турнир проходил в Москве. В городе, где я почти не бывал. Чтобы поехать сюда, я копил деньги с зарплаты.
Накануне я уже выиграл две партии с соперником. Сегодня должна быть третья. Я не сомневался в победе.
Чтобы освежиться, вышел на улицу. На холодную ноябрьскую улицу. Вот тупица. Хотя, быть может, и не совсем, как знать.
Гостиница, где проходил турнир, располагалась в тихом местечке. Я прошел пару кварталов и оказался рядом с шумной магистралью.
Передо мной по тротуару шла женщина. Из-под капюшона выбивались пышные рыжие кудри. В коляске младенец, рядом малыш постарше. Торопливо семенил ножками.
Мать на ходу уставилась в телефон. И не заметила, как сынишка отстал, свернул на дорогу, побежал вперед. Прямо через бурлящий транспортный поток.