Хрупкое сердце (ЛП)

— Генри она явно нравилась.
— Необязательно, — заметил я, чувствуя, как от смущения по моей спине побежали мурашки. — Мы не знаем, были ли между ними какие-то отношения.
— Очевидно, это не очень важно, раз Ген ни разу не упоминал о ней, — сказал мой отец, вытаскивая еду из холодильника.
— Что? — спросила мама, переводя взгляд с меня на папу. — Ты хочешь сказать, что она была… девушкой на одну ночь? — Она казалась настолько шокированной, что мой отец фыркнул от смеха, в то время как мне хотелось провалиться сквозь землю. Любой разговор о сексе с моей матерью вызывал примерно такой же дискомфорт, как если бы мои яйца были эпилированы воском… на самом деле, я бы предпочел, чтобы мои яйца были эпилированы воском.
— Не уверен, что у Генри действительно были отношения, — пробормотал я, пока она пристально продолжала смотреть на меня, словно ожидая ответа.
— Ну, просто замечательно, — рявкнула мама, направляясь к кухонной раковине. — А как насчет тебя?
Мои глаза расширились от ужаса, я застыл на месте, слишком боясь пошевелиться, чтобы какой-нибудь звук не заставил ее повернуться в мою сторону.
— Прекрати, — сказал папа, легонько хлопнув маму по бедру. — Он не хочет говорить с тобой о подобном дерьме, сумасшедшая ты женщина.
— Я думала, что воспитала их в уважении к женщинам, — ответила она так, словно меня вообще не было в комнате. — Думала, что научила их тому, что секс — это дар, к которому нельзя относиться легкомысленно и который нужно принимать с благодарностью.
— А теперь ты говоришь, что наши сыновья должны быть благодарны женщинам, желающим заняться с ними сексом? — с сомнением спросил папа, пока я оглядывался вокруг, отчаянно пытаясь найти лучший путь к отступлению.
— Ну, разве ты не благодарен мне за то, что я занимаюсь с тобой сексом? — огрызнулась мама.
— Само собой, разумеется, — ответил отец, подтверждая.
Ох, да к черту все это. Мне нужно было убираться отсюда к чертовой матери.
— Тревор Рэймонд Харрис, даже не думай об этом, — сказала мама, не поворачиваясь ко мне. Я успел сделать только один шаг назад.
— Мне нужно пиво, — пояснил я, медленно продвигаясь к задней двери. Мой отец всегда держал свое пиво в холодильнике на заднем дворе, так что у мамы было достаточно места в холодильнике для еды.
— Видишь, что происходит, когда ты занимаешься сексом направо и налево? — спросила мама, поворачиваясь, чтобы остановить меня взглядом. — Вот видишь!
— От меня никто никогда не беременел, — резко возразил я, расправляя плечи. — И я бы не стал это делать.
— Ты не можешь знать это наверняка.
— Я чертовски уверен, что сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не произошло, — парировал я, стоя на своем. — Я осторожен, всегда.
— Осторожен не означает, что…
— Элли, — прервал ее мой отец. — Достаточно.
Мама резко закрыла рот.
— Ты злишься вовсе не на Трева. Перестань на него давить.
Тело мамы слегка дрожало от сдерживаемого гнева, но она коротко кивнула.
— Иди за своим пивом, — приказала она, но ее голос немного смягчился. Потом вышла из комнаты, не сказав больше ни слова.
— Господи, — промямлил я, как только она отошла подальше.
— Ей сейчас нелегко приходится, — сказал папа, возвращаясь к нарезанию лука. — Но ты же понимаешь, что это было не из-за тебя, верно?
— Да, понимаю.
— Она пытается понять, о чем думал твой брат, когда оставил этого ребенка, — произнес он, не оборачиваясь ко мне. — После всего, что мы пережили, после всех этих лет надежды и осознания того, что это просто не произойдет для нас, а затем найти другой способ построить нашу семью… черт, я тоже этого не понимаю.
— Просто потому, что это могло быть только на одну ночь, — заметил я, качая головой, хотя он не мог меня видеть. — Но это не причина. Для меня это не было бы причиной.
— Я знаю это, Трев, — произнес он, оглядываясь на меня через плечо и кивая. — Я знаю тебя, сын.
— Я тоже ничего не понимаю.
— Вы с Генри совершенно разные, — объяснил папа, возвращаясь к своей луковице. — Ты, Шейн и Генри такие же разные, как мел, сыр и бифштекс, и это не имеет никакого отношения к тому, как ты выглядишь, или когда ты переехал жить к нам. Ваши личности просто не могут быть более разными.
 
— Никогда бы не подумал, что он способен на такое, — с отвращением произнес я, выходя на улицу, чтобы взять пару банок пива. А когда вернулся в дом, папа уже споласкивал руки.
— Я тоже не мог себе этого представить, — сказал отец, принимая свое пиво с благодарным кивком. — Но, черт возьми, теперь вы взрослые мужчины. Нужно принимать свои собственные решения и жить своей собственной жизнью. Я просто продолжаю твердить себе, что мы понятия не имеем, при каких обстоятельствах Генри оставил этого ребенка.
— Это чушь собачья, — упрямо возразил я.
Папа протянул руку и сжал мое плечо.
— Запомни одну вещь, Трев, пока ты злишься на своего брата. Возможно, он и не заботился о своих обязанностях так, как мы, но он все же организовал эту страховку жизни, чтобы позаботиться о них на случай, если с ним что-нибудь случится.
— А ты не сердишься? — спросил я, когда он взял блюдо с сырыми гамбургерами.
Отец усмехнулся.
— Если бы он был здесь, я бы задушил этого маленького засранца собственными руками, — пробормотал он, вынося блюдо на улицу.
* * *
Поздно вечером я поехал домой на своем грузовике. Мне всегда нравилось проводить время у родителей, когда у меня было свободное время. Даже после того, как мама выпустила пар на кухне, я еще долго оставался после ужина, болтая с ними обоими. Она, казалось, успокоилась спустя некоторое время, проведенное в одиночестве, и я был благодарен ей за это.
Потому что всегда очень чутко реагировал на мамино настроение. В тот день, когда встретил ее, я влюбился в нее. Мне было семь лет, я стоял на крыльце, окруженный таким количеством деревьев, какого никогда в жизни не видел. Рука социального работника покоилась на моем плече, а потрепанный рюкзак свисал с моей руки. И когда открылась дверь, маленькая белая женщина с нежной улыбкой и приятно пахнущими духами пригласила нас войти. Именно тогда я почувствовал, что сорвал куш. К тому времени я побывал во многих приемных семьях — больше, чем мог вспомнить или сосчитать, — но почему-то сразу почувствовал, что нашел свое место.
Я даже не сильно возражал, когда ее широкогрудый муж (или лучше «с накачанной грудью») вошел в комнату и приветственно обнял ее за поясницу. Нет, это ложь. Сначала мне захотелось, чтобы Майк ушел. Красивая женщина, от которой пахло ванилью, была моей, и мне было трудно смотреть на то, как тот обошел ее и поцеловал. На тот момент у меня было мало хорошего опыта общения с мужчинами, и крупный мужчина казался мне проблемой.
По мере того, как проходили недели, я ни разу не видел, чтобы Майк повышал голос, а тем более руку, в сторону Элли, и он начал расти в моих глазах. В конце концов, я начал проводить время с ним, гуляя по лесу или рыбача в ручье, протекавшим через нашу землю. Со временем наша связь укрепилась, превратившись в нечто постоянное и нерушимое.
Но если быть честным с самим собой, то даже после того, как я начал называть их своими родителями, даже после того, как Майк вытирал глаза во время моего слушания об усыновлении — впервые я увидел, как плачет взрослый мужчина — моей первой любовью, моей самой большой любовью, всегда была Элли. Моя мама.
Поэтому, когда Элли плакала, это отзывалось глубоко в моей душе. Когда же та была счастлива, все мое тело будто становилось легче, казалось, что я могу пробежать несколько миль. Я чувствовал ее эмоции почти так же, как если бы они были моими собственными, и я потратил всю свою жизнь, подстраиваясь под ее настроение, хотя это и сводило ее с ума. Она никогда не поймет моих чувств к ней. Просто не сможет.
Элли приняла в свою семью семилетнего мальчика, у которого никогда в жизни ничего не было, и любила его. Ее любовь не была чем-то таким, что мне нужно было заслужить, и никогда ничем не была обусловлена. Она любила меня, потому что я существовал. Вот так просто. И поскольку это было так просто, я посвятил свою жизнь, чтобы любить ее в ответ.