Юми и укротитель кошмаров

– Нет! – Юми шагнула на землю без сандалий, но даже не заметила этого, ведь жар ее не беспокоил. (В этом очевидное преимущество духов.) – Нет, это… это…
– Неправда? – произнес Художник.
– Достопочтенная Избранница, – в панике затараторила Хванчжи, – что вы, я никогда бы не стала вас обманывать. Это правда. Раскольничество – общеизвестный факт. Все о нем знают. Видимо… кроме вас.
– Лиюнь столько лет обучала меня, – сказал Художник, – но ни словом не обмолвилась о раскольничестве.
– Она и другие консервативные опекуны держат это в тайне от своих Избранниц, – объяснила Хванчжи. – Для Лиюнь крайне важно охранять традиции. Ее единомышленники прикладывают к этому все силы. Нельзя забывать о прошлом.
– Сколько, – хрипло проговорила Юми. – Сколько этих раскольниц?
Художник спросил.
– Ах! – Хванчжи отвела взгляд. – Почти все, о достопочтенная Избранница. Думаю, из четырнадцати нынешних йоки-хидзё лишь одна, не считая вас, придерживается консервативных взглядов. Вам, конечно, об этом не говорили, но реформаторское движение… существует уже давно. Лет двести. Большинство считает, что нет причин держать йоки-хидзё в строгости.
Всего четырнадцать йоки-хидзё? Художник отметил эту любопытную информацию. Страна Торио может быть меньше, чем ему представлялось. Но другой факт важнее.
В здешней религии существует раскол.
Уже двести лет.
Художник едва не рассмеялся. И рассмеялся бы, если бы не выражение крайнего ужаса на лице Юми. Она осознала, что ее предали. Как?! Почему никто ей не открыл правду?!
«Вся ее жизнь – ритуал, – подумал Художник. – Кто бы ей рассказал? С кем она могла хотя бы (низким стилем) поговорить?»
Юми рухнула на колени, и у Художника защемило сердце.
– Но… – сказала она. – Но как же духи? Они ведь не слушаются тех женщин?
Не успел Художник повторить вопрос, как Хванчжи снова затараторила:
– Нет-нет. Не так, как слушаются вас. Не волнуйтесь, достопочтенная Избранница. Вы сильнейшая йоки-хидзё. Это всем известно. Моя прежняя йоки-хидзё до выхода в отставку в среднем всего лишь десять духов зараз призывала.
Юми совсем поникла.
– Десять… А у меня в среднем двенадцать. Лиюнь говорила, что у других от силы пять-шесть. Значит…
Значит, духи не игнорируют призывы женщин потому лишь, что те решали принимать пищу без посторонней помощи. Художник должен был торжествовать. Но вместо этого ему стало горько.
– Другие… просто выходят в отставку? – спросила Юми. – Мне говорили, что это невозможно. Что они работают до самой смерти.
– Они договорились выходить в отставку в семьдесят лет, – ответила Хванчжи, когда Художник повторил вопрос. – Признаюсь, даже в преклонном возрасте им вряд ли так же тяжело, как вам. У них ведь… – Хванчжи поморщилась, – есть выходные. Они берут отгулы когда заблагорассудится. Дуким почти все время, что я ей служила, работала через день.
– Выходные, – повторила Юми, а за ней и Художник. – Для чего?
– Да для чего угодно. – Хванчжи пожала плечами. – Простите, достопочтенная Избранница.
– Пожалуйста, поблагодари ее, – попросила Юми, кланяясь Хванчжи. – Художник, поблагодари ее. Она единственный человек, не утаивший от меня правду.
– Спасибо, – прошептал Художник. – Я искренне благодарю тебя, Хванчжи. Никто не узнает, что ты мне об этом рассказала.
Хванчжи кивнула и повернулась, беспокойно оглядываясь по сторонам, как будто в любой миг откуда-нибудь могла выскочить Лиюнь.
– Видно, – прошептала Юми, глядя на Художника со слезами на глазах, – ты был прав. Молодец.
– Юми… – Он потянулся к ней, но замер.
Не хотелось взваливать на нее свои чувства. Неподходящее время.
– Пожалуйста, – попросила Юми, – не мог бы ты войти и лечь спать? Мне срочно требуется побыть кем-нибудь другим.
  
Глава 23
 
Через два дня, когда они вновь проснулись в мире Юми, ей стало чуть лучше. День в мире Художника девушка провела в медитации, пока тот слонялся по городу, пользуясь свободой, обретенной благодаря Виньетке.
Он быстро и непринужденно привык к этой новой свободе. Тесно ли ему в мире Юми, где они не могут разойтись дальше чем на десяток футов? Как он относится к тому, что она целый день просидела, размышляя, в его комнате?
 
Юми подошла к окну и выглянула на улицу, пока Художник принимал у служанок завтрак. Жаркие области земли совсем раскалились, и крестьянские посевы поднялись в небо. Растения кружились, точно дети, играющие под редким весенним дождем. Юми смотрела, как они парят, и завидовала их независимости. Даже садовые растения пользовались большей свободой, чем она.
Но Юми прогнала эти мысли, не дав им завладеть сознанием. Давила свои стремления, свои мечты, свою тягу к странствиям, пока они не расплющились до толщины бумажного листа и не были сложены в стопку в глубине ее души.
«Несмотря ни на что, это у меня на уровне инстинктов, – подумала она, слушая, как Художник ест. – Я знаю, что мне лгали. Но мое обучение продолжается. Печальный факт».
Обман держит человека в плену надежней, чем любая тюрьма.
В дверь тихо постучали, и Юми повернулась, прислушиваясь. Кому понадобилось стучать? Сколько она себя помнит, люди просто входили к ней, когда нужно.
– Войдите! – крикнул Художник.
На пороге возникла Лиюнь, одетая в безупречное бело-синее платье. Ее руки тонули в длинных рукавах церемониального тобока.
– С вашего разрешения, Избранница, – с поклоном произнесла она.
Художник махнул майпонскими палочками, приглашая ее войти. Лиюнь оставила сандалии снаружи и склонилась перед Художником. Кому-то ее поза могла бы показаться виноватой. Однако Лиюнь не сумела полностью согнуть спину, ее локти были чересчур напряжены, а голова опустилась лишь на несколько градусов. Номинально это была поза, в которой приносили извинения – в самом узком смысле.
Лиюнь действительно чувствовала себя виноватой – в той же степени, что и командир танка, пальнувшего по вашему дому. Пусть он не прав, но он в танке.
– Как вы узнали? – спросила наконец Лиюнь.
Художник не оторвался от еды, лишь покосился на Юми, позволяя ей ответить.
Юми благодарно кивнула.
– О чем, Лиюнь? – сказала Юми.
Художник повторил ее слова с полнейшим равнодушием. Как ему это удалось? Юми бы скисла от одного взгляда опекунши.
– О реформаторах.
Внутри Юми как будто натянулась струна и оборвалась, когда Лиюнь призналась в обмане. До сего момента девушка в глубине души надеялась, что Хванчжи все выдумала или была введена в заблуждение.
– Я… – начала было Юми.
– Не знаю, кто это был, – солгал Художник с такой легкостью, что Юми встревожилась. – Кто-то счел, что со мной обращаются несправедливо, и оставил записку несколько недель назад. Без подписи. Вероятно, просто кто-то из участников.
Лиюнь легко проглотила эту ложь.
– Не стоило обучать меня чтению, – сказала Юми, и Художник повторил. – Так было бы проще держать в неволе.
– Вы не невольница, – возразила Лиюнь. – Вы…
– Слуга, верно? – ответила Юми, и Художник повторил. – Я знаю.
– Значит, в этом причина вашего… – Лиюнь перевела дух, – странного поведения в последнее время?
Художник посмотрел на Юми.
– Да, – сказала та. – В некоторой степени.
Обман и ей дался легко. Пугающе легко.
– Хорошо. – Лиюнь кивнула и поднялась, чтобы уйти. – Избранница, я встречу вас у ритуальной площадки, чтобы выслушать ваши пожелания на сегодняшний день.
– Подождите, – остановила ее Юми устами Художника. – Это все? Вы больше ничего не хотите сказать?
– Молодежь всегда ищет способ выйти за рамки дозволенного, – ответила Лиюнь, надевая сандалии. – Я надеялась, что вы не поддадитесь искушению, но перед духами все мы слабы. – Она посмотрела на Художника. – Мы остаемся слугами народа. Даже самые вольнодумные йоки-хидзё не пренебрегают своими обязанностями. Наша работа продолжается. Я знаю, что вы прекрасно воспитаны и преодолеете эту блажь.