Тряхнем стариной! (СИ)

Я с готовностью закивала. Но Анчутка только тряхнул головой.
— Хотя нет. Было бы такое, батя бы нас туда всем скопом гонял. Уж что-что, а он, когда люди всерьез колдуют, ой как не любит. Не людское это дело — колдовство. Так что, сестрица, хошь не хошь, а вряд ли то человек был. Если и был, конечно.
— А если не был, где царевич тогда?
— А я почем знаю?
Мы уставились друг на друга, но вроде как ни в чем таком не подозревали взаимно. И правда, он чертенок, а я Баба Яга, у каждого тут свой функционал, зачем нам царевичи?
Это все нужно было срочно перетереть с котом. Неспроста же он Баюн, может, что услышал об этом цесаревиче. Такого добра нам не нужно.
— Так, — сказала я, — выметайся отсюда. Буду париться, а потом… потом ужинать. Будешь?
— А то как же! — облизнулся Анчутка. — А что есть?
А что есть… Ну, что-то меня то, что было, не впечатлило. Мясца бы, сальца, да под водочку, да… Что? Какое сальцо, какая водочка? Я так вторым Горынычем стану! И так вон… того гляди, лавка не выдержит!
— Не знаю, — буркнула я, — домовые как-нибудь разберутся. — А потом черт дернул меня за язык: — Мужик есть. 
— Какой мужик? — удивился Анчутка. Выходить из бани он явно не собирался, пригрелся тут, что ли?
— А черт его знает!
— Не-е, — протянул Анчутка, — батя бы сказал, коли б знал. Это вряд ли, матушка. А что там у тебя из мужика? Яйца Бенедикт али паштет печеночный?
У него глазки загорелись голодным огнем, а я аж икнула. Ну, паштет я себе еще представила живенько, а про остальное решила не уточнять.
— Я не спрашивала, как его зовут, — проворчала я. — Может, Бенедикт, а может, еще как-то. Но его мы ужинать все равно не будем… э-э… а то буду я как Змей. 
— Это ты права, Яга, — тяжело вздохнул Анчутка. Все-таки аппетит у него при упоминании мужика прорезался. — Ягодка ты внушительная. Под тобой ступа развалится. Ну, ты тут парься, я пока травки к ужину нарву.
И он в мгновение ока пропал в окне. Я только успела подумать — какую травку он там рвать собрался, как передо мной возник банник, срам бородой прикрывая, и поклонился.
— Скидавай облаченьице, Яга-матушка, парить буду!
Секунду я думала. Но не больше. Потому что… а и сама не знаю. Ну, мне триста лет! В таком возрасте человек может только собственной дури стыдиться! А тело — а что тело, ну, старое. Нормальное явление. Обидно, но не настолько, чтобы удовольствия себя лишать.
Поэтому я скинула простыню, стараясь, конечно, все же не очень разочаровываться своими объемами и прочим — надо, надо худеть, пример Змея меня напугал не на шутку, — легла пузом на лавку и распласталась.
А дальше началось!
Пар, пар, все кругом заволокло паром, так, что я перед глазами только пелену видела, и запахло сразу тысячью одуряющих запахов. Я вдохнула, обжигаясь, чувствуя, как меня пробирает пот от самых кишок. А потом по моему старому, немощному, уставшему и больному телу заходили от кончиков пальцев на руках до пяток тяжелые колючие ветки.
Горячо, с оттяжечкой, не больно, а так — выбивая все лишнее. И я прямо чувствовала, как секундная вспышка сотен укольчиков сменяется в каждой клеточке негой и расслабухой.
— О-о-ой, — блаженно застонала я. 
Мама моя дорогая, клянусь, это лучше секса!
— Терпи-терпи, Яга-матушка, венички-то можжевеловые хворь выгоняют, косточки разминают, года да тяжесть сбрасывают! А ну-ка повернись!
Терплю-терплю! Хотя нет, наслаждаюсь! Есть все-таки в бане что-то от удовольствия на грани страданий. То есть страдаешь, но хорошо. Этот бы рецепт всем попробовать, кто из сломанного ноготочка трагедию делает… Выплеснуть желание пострадать с пользой для дела и тела.
Хо-ро-шо! Мне даже было пофиг, что я кверху животом лежу в чем мать родила. Небось не впервые, никого не удивлю.
Банник схлопнулся, пар начал рассеиваться, я вздохнула полной грудью и села. Голова немного плыла, тело горело и — черт меня подери, в смысле иносказательно, тут же поправилась я, а то еще батя Анчуткин явится, — зачем Яга-дура яблоки лопала? Нет, молодость оно хорошо, конечно, но вот прямо сейчас я не чувствовала никакой разницы. Вообще никакой. Триста лет или тридцать, какая проблема?
 
Я переоделась в то, что принесла с собой, то есть в ночнушку. Ну, что было, то и надела. Я же спать собиралась, а не государственные вопросы решать. Точнее, так: меня не сами цесаревичи интересовали и сопредельные государства, а то, как мне из всего этого выйти с наименьшими потерями. Кот и Анчутка с его информацией могли помочь разобраться. Я иначе ведь не засну! 
Вышла наружу, расплываясь в совершенно идиотской улыбке. Вот так баня! Ну двести семьдесят, конечно, вряд ли, но лет пятьдесят точно как не бывало! Я потянулась, отмечая, что даже двигаться стало легче! Нет, банная терапия — то, что мне сейчас было нужно. И никаких больше поставок из непроверенных источников, ну нафиг.
На небе плавала огромная луна, кажется, она стала больше и ближе. Лес как тени призраков колыхался в ее свете, шептался о чем-то, и казалось, что между деревьев ходит кто-то, не решаясь выглянуть… Ну или не казалось, но мне даже страшно не было. Триста лет жила и еще проживу, не леса мне надо бояться, ой, не леса!
— Ай, румяная красавишна! Что, сестрица, пойдем вкушать? — передо мной обозначился Анчутка, и я понятия не имела, где он такой стог надергал, но хватило бы трав не только на одного мужика, а на целую роту. — Глянь, какие я приправки-то подобрал, вот эта, — он помахал перед моим носом веточкой, пахнущей словно перцовой мятой, — и вот эта, — еще одна веточка, вроде корица на вид, а на запах как бергамот, хотя откуда бы они тут взялись, — по рецепту бати. «Грешник кающийся». Недавно изобрел, тебе понравится. 
— Я тебе сказала что? — рявкнула я. — Никаких грешников мы есть не будем! — Я подумала. — Курей вон где-нибудь возьмем и делай с ними что хочешь.
— Ой, да что же ты, матушка, такая суровая, — запричитал Анчутка. — Да не человечина это, а гусятина. Есть у тебя гусь?
— Наверное. А при чем тут тогда грешники? Где ты видел кающегося гуся?
— Нигде. Так не важно, из чего оно сделано, важно, как называется! 
Анчутка, похоже, даже обиделся за семейный подряд, а я махнула рукой. В самом деле, «Секс на пляже» — это явно не песок с неподходящими компонентами.
— Ты одно пойми, сестра, — вещал он, скоренько подкидывая ножки и аппетитно виляя задом с хвостом. Шел-то он впереди меня к дому, так что я все оценила. — Дивы-то шептались, что в Кудымском царстве неспокойно, ведьмовство изжить хотят, ведьм изничтожить. А куда то годится? Ведьма, она ведает!
Анчутка остановился, почесал хвостом затылок, поднял пальчик многозначительно, а потом быстро взбежал на крыльцо.
— Видал я такое близ ханства, что с Кудь-Кудымскими горами граничит. А там многое видал… нехорошее… Это что там, ась?
Он прямо перед дверью со своей охапкой вытянулся и прислушался. А я подумала — младенец проснулся. Теперь так и будет орать, и никакая Скарапея не справится. Но нет, звуки доносились откуда-то из подвала.
— Ай! — оторопела я, отпихнула Анчутку и поспешно — ну как могла! — протиснулась в дверь. Это же кот там из мужика моего запасы на зиму делает!
Ну или мужик из кота. Я не сказала бы наверняка, кто из них помощнее. 
— Что там, что там? — затолкался Анчутка, а я тем временем рассматривала Скарапею. Она уже была не в виде змеи, а в виде красавицы, стояла суровая, младенца к груди прижимала, корона на голове сверкала, как и очи ее дивные. Кивнув Скарапее и мельком подумав, что — прибита она у нее, что ли, корона, — я замешкалась и обернулась к Анчутке.
— Где подпол? — рявкнула я, а он потыкал пальцем куда-то вниз. Ага, я и без тебя могу догадаться, что не на чердаке, хоббит, блин.
— Мря-а-ау!
— Бу-бу-бу!
Пара ударов и что-то полетело — наверное, с полок. Я начала всматриваться, где там, может, коврик сдвинут или половица, надо же спасать моего кота, а Анчутка тем временем как-то не то загадочно, не то заторможенно произнес: