Терновая цепь
В конце концов, когда поток прибывающих гостей иссяк, а танцы были в разгаре, Люси слегка сжала руку Джесса (оба были в перчатках, так что это не могло считаться настоящим прикосновением) и прошептала:
– Осталось познакомиться всего с несколькими гостями. Ты готов к общению с Инквизитором и его супругой? Рано или поздно тебе придется с ними встретиться.
Он взглянул ей в лицо.
– Кстати, об инквизиции, – заговорил он, слегка усмехаясь, – я заметил, что ты так и не передала мне содержание своей беседы с Малкольмом в Святилище.
– Ты слишком наблюдателен, это тебя до добра не доведет.
– Если ты предпочитаешь обсудить это потом, мы можем потанцевать…
Она прикусила губу, потом тихо сказала:
– Нет. Идем со мной. Нам надо поговорить.
Люси быстро огляделась, чтобы посмотреть, не наблюдает ли за ними кто-нибудь. К счастью, все были заняты разговорами. Она повела Джесса к застекленной двери, которая выходила на длинный каменный балкон, тянувшийся вдоль стены здания. Люси выскользнула из зала и прикрыла за собой дверь.
Снег на балконе не убирали: слуги не ожидали, что кто-либо из гостей вздумает выходить на улицу в середине зимы. Сквозь тонкие подошвы бальных туфелек девушка почувствовала холод. Внизу лежал Лондон, скованный морозом, вдалеке лениво текла Темза, и в воздухе висел запах дыма. Заснеженные крыши домов напоминали альпийский хребет с шапками ледников.
– А мы не можем просто приятно провести время, хотя бы один вечер? – вздохнула Люси, рассеянно глядя на город. Каменные перила были холодными, как лед. – Что, если я откажусь говорить о Малкольме?
– Люси, – произнес Джесс. Он подошел к ней и тоже облокотился о перила; его щеки уже раскраснелись от зимнего ветра. Она знала, что ему это нравится, нравятся жара и холод, но сейчас ей показалось, что он не обращает внимания на погоду. – Что бы это ни было, ты должна мне сказать. Я не привык к живому, бьющемуся сердцу; я забыл, как это бывает, когда оно начинает колотиться от волнения. Я не выдержу такого напряжения.
– Я не хотела тебя пугать, – пробормотала Люси. – Только… Джесс… мне нельзя прикасаться к тебе. И тебе нельзя трогать меня.
Она в нескольких предложениях изложила ему суть разговора с Малкольмом. Когда она замолчала, Джесс положил ладонь на холодный камень и произнес:
– Так долго после нашего знакомства, почти полгода, ты была единственным человеком, к которому я мог прикоснуться. А теперь я жив, и ты – единственный человек, к которому прикасаться запрещено. – Он посмотрел на безоблачное небо и звезды, сверкавшие в вышине. – Теперь мне кажется, что не стоило и возвращаться к живым.
– Не говори так, – прошептала Люси. – Жить – это прекрасно, и у тебя превосходно получается, и Малкольм обязательно найдет какой-нибудь выход. Или мы с тобой найдем. Мы справлялись и с более серьезными проблемами.
Джесс насмешливо смотрел на нее.
– Превосходно получается быть живым? Это комплимент. – Он сделал движение, собираясь коснуться ее щеки, но быстро отдернул руку и помрачнел. – Мне не нравится мысль о том, что, воскресив меня, ты стала ближе к Велиалу и теперь ему проще добраться до тебя.
– Я вернула тебя в этот мир, – возразила Люси. – Я не спрашивала, желаешь ли ты этого. Я приказала тебе. Так что ответственность лежит на мне.
Но она видела, что это не утешило его; взгляд юноши сделался отсутствующим, он словно замкнулся в себе. Это был взгляд человека, который привык к одиночеству, привык сам решать свои проблемы, потому что его много лет не видели и не слышали.
– Джесс, – произнесла она, – Тень Велиала всегда висела надо мной и моим братом. А ты говоришь так, словно это ты навлек на нас беду. За последний год стало ясно, что он с самого начала отводил нам определенную роль. Какова бы ни была его цель, его потомки – это часть замысла.
– Ты хочешь сказать, что единственный выход – покончить с Велиалом. Несмотря на то, что, как говорят, его нельзя убить.
– Но еще говорят, что его может убить Кортана. – Люси подумала о Корделии, и ей стало больно, одиноко и тоскливо. – Мы должны в это верить.
Джесс обернулся к ней. Он выглядел как само Рождество: темно-зеленые глаза, белая, как снег, кожа, угольно-черные волосы.
– Что же нам теперь делать?
– Мы подумаем об этом завтра, – мягко произнесла Люси, – а сегодня забудь обо всех печалях. Сегодня у нас рождественский бал, ты жив, и я намерена потанцевать с тобой… так, как это возможно. – Она протянула к нему руки. – Иди сюда. Я покажу тебе.
Она шагнула к нему и остановилась совсем рядом; они не касались друг друга, но она могла чувствовать его тепло. Она подняла руку, и он повторил ее движение, но их ладони разделял дюйм морозного воздуха. Другой рукой он обвил ее талию, стараясь не дотрагиваться до платья.
Люси подняла голову. Она могла бы приподняться на цыпочки и поцеловать Джесса в губы. Но вместо этого перехватила его взгляд. Они смотрели друг другу в глаза и все так же, не прикасаясь, начали танцевать. Прямо здесь, на заснеженном балконе, под звездами, и их единственным свидетелем был ночной Лондон. И хотя Люси нельзя было дотрагиваться до Джесса, его присутствие согревало, утешало, успокаивало. У девушки защипало в глазах: почему никто никогда не говорил ей, что люди плачут от счастья?
А потом раздался грохот и звон стекла, как будто в зале обрушилась огромная люстра. И оттуда, изнутри, донесся вопль.
Ладони Корделии были мокрыми от слез.
Она не знала, сколько времени провела в комнате отдыха после ухода Мэтью. Она беззвучно плакала, горячие слезы текли по щекам, капали на шелковые юбки.
Ей никогда в жизни не было так тяжело, как в тот момент, когда она говорила Мэтью эти жестокие слова. Она хотела убедить его, что ничуть не сожалеет о времени, проведенном с ним в Париже, что это было прекрасно. От Мэтью она узнала, что для нее еще возможны жизнь и счастье, хотя она и перестала быть настоящим Сумеречным охотником, воином. Что даже в самые темные моменты жизни нужно надеяться на лучшее.
Первым побуждением было броситься за ним, забрать свои слова обратно, но потом она поняла, что это бессмысленно. Они просто окажутся в том же положении, в котором находились до сегодняшнего вечера. В конце концов, она же сказала правду. Корделия была честна с ним, когда говорила, что ничего не решила насчет Джеймса.
Если бы не этот кулон… После рассказа Джеймса все изменилось. Она прикоснулась к нему мокрыми от слез пальцами. Вдруг поняла, что больше не плачет. Девушка не могла сидеть здесь бесконечно; она знала, что Анна и Ари начнут ее искать, что Алистер забеспокоится. Быстро оглядев себя в зеркале, висевшем над камином, Корделия поправила выбившиеся из прически локоны и вернулась в зал.
Она в некотором страхе обвела взглядом гостей, но, кажется, никто не обратил внимания на их с Мэтью исчезновение. Вдруг Корделия поняла, кого здесь не хватает. Люси. Она не видела ни ее, ни Джесса, но, если бы Люси и была в зале, Корделия не могла подойти к ней, чтобы поделиться своими переживаниями, не могла надеяться на сочувствие. Они стали чужими друг другу.
В зале горело множество свечей, стоял шум разговоров, в противоположном конце танцевали, но внезапно раздался звон бьющегося стекла, который заглушил голоса людей и музыку.
Она вспомнила грохот опрокинувшегося стула и посуды, когда на ее свадьбе отец сильно захмелел и, падая на пол, ухватился за скатерть, потащил за собой тарелки и вилки. И сначала подумала, что кто-то разбил бокал.
А потом услышала вопль. Жуткий, леденящий кровь вопль. Шуршание юбок и топот ног. Нестройные звуки инструментов, брошенных музыкантами, тоскливый звон скрипичной струны. Сумеречные охотники отступали с танцевальной площадки, некоторые тянулись к оружию, хотя большинство пришли на праздник безоружными.
Знакомый пронзительный голос заставил всех замереть.
– Стоять! – крикнула Татьяна Блэкторн. Она взобралась на помост для музыкантов, держа под мышкой какой-то сверток. На ней было старое, выцветшее платье, запятнанное кровью, седые космы растрепались. Но голос был слышен даже в противоположном конце огромного зала, как будто был усилен с помощью магии. – Всем остановиться немедленно – не шевелиться, не разговаривать, бросить оружие, или ребенок умрет.