Терновая цепь

Джеймс в недоумении взглянул на Тессу и уже собрался спросить, о чем, собственно, идет речь, когда Уилл сказал:
– Вспомнил: я оставил ее в гостиной. Не могли бы вы с Корделией сбегать и принести ее?
Корделия улыбнулась. Это была улыбка настоящей светской дамы; по выражению ее лица невозможно было догадаться, о чем она думает.
– Разумеется, мы ее принесем.
«Что ж, – размышлял Джеймс, пока они с Корделией шли через зал, – либо она поверила в историю с трубой, либо смирилась с тем, что мой отец безумен и ему надо потакать, чтобы он не впал в буйство». Он вынужден был признаться, что второе предположение выглядит более правдоподобным.
Он пропустил Корделию вперед и закрыл за собой дверь гостиной. Он редко бывал в этой комнате и почти забыл, как она выглядит, – обычно в конце приемов, до разъезда гостей, здесь собирались дамы, которые устали танцевать, но у которых еще остались силы на болтовню, сплетни и игру в карты. Мужчины в это время уходили в комнату отдыха. Обстановка здесь была старомодная; окна была занавешены тяжелыми кремовыми портьерами, а вокруг столиков для игры в бридж и вист были расставлены хрупкие на вид стулья с позолоченными ножками и подлокотниками. На каминной полке выстроились хрустальные графины.
Корделия обернулась к Джеймсу.
– Не существует никакой серебряной трубы, верно? – спросила она.
Джеймс криво усмехнулся.
– Ты очень проницательна.
Корделия заправила за ухо непокорный локон, и при виде этого жеста Джеймса бросило в жар. Простой, самый обычный жест, но как ему хотелось бы сделать его самому; как страстно он желал прикоснуться к ее волосам, к ее щеке.
– Очень мило, что твой отец дал нам предлог уединиться здесь, – произнесла она. – Нам действительно нужно поговорить без посторонних. – Она подняла голову и взглянула на него снизу вверх. – Когда мы были в доме… ты упомянул, что должен показать мне что-то.
И ее щеки порозовели. Едва заметно, но Джеймс приободрился. Сначала она показалась ему такой спокойной, безразличной, недоступной; она носила это элегантное платье, как доспехи. Ему стало немного легче, когда он понял, что Корделия тоже взволнована и испытывает неловкость.
– Да, – кивнул он, – но для этого нужно, чтобы ты подошла ближе.
Она поколебалась мгновение, потом сделала шаг ему навстречу, и еще один, и оказалась так близко, что Джеймс почувствовал аромат ее духов. Дыхание девушки участилось – ее грудь вздымалась и опускалась, и бусины из гагата, которыми было обшито декольте платья, поблескивали в свете канделябров. У него пересохло во рту.
Джеймс протянул руку, взял двумя пальцами золотой кулон, который висел на цепочке на шее Корделии, крошечный земной шар, который он ей подарил. И который она до сих пор носила, несмотря ни на что.
– Я знаю, ты считаешь, что я влюбился в тебя после того, как потерял, – произнес юноша. – Но это не так.
Он поддел защелку на глобусе, раздался слабый щелчок, и крышка открылась. Корделия в недоумении смотрела на него. Джеймс вытряхнул из кулона небольшой клочок бумаги, сложенный в несколько раз.
– Помнишь, когда я подарил тебе это украшение?
Корделия кивнула.
– По-моему, ровно через две недели после свадьбы.
– Я тогда не сказал тебе, что находится внутри, – продолжал юноша, – но не потому, что хотел утаить это от тебя, а потому, что не мог взглянуть правде в глаза. Я написал эти слова на бумаге и спрятал их в кулон, чтобы они постоянно были рядом с тобой. Это был трусливый поступок. Я хотел сказать тебе о своей любви, но боялся последствий. Возьми, – он протянул ей записку. – Прочти их сейчас.
Она взглянула на бумагу, и выражение ее лица изменилось. Это были знакомые всем строки из стихотворения лорда Байрона:
 
 
Две цели мне оставлены судьбой:
 
Для странствий – мир, очаг и кров – с тобой.
 
Что странствия? О, лишь бы цель вторая
 
Дала мне гавань радости [48].
 
 
– «Для странствий – мир», – прошептала Корделия. – Так вот почему ты выбрал именно это украшение. Кулон в форме земного шара. – Она взглянула ему в лицо. – Это означает…
 
Он смотрел в ее глаза, огромные, глубокие, и на сей раз позволил себе коснуться щеки, провести кончиками пальцев по нежной коже, и даже от этого невинного прикосновения почувствовал, что сходит с ума.
– Это означает, что дом, где ты ждешь меня, мне дороже всего мира, – страстно воскликнул Джеймс. – Если ты не веришь мне сейчас, поверь тому Джеймсу, который подарил тебе кулон задолго до твоего отъезда в Париж. Боже мой, какие причины могли быть у меня для того, чтобы спрятать там эти стихи, кроме одной: я любил тебя, но был слишком труслив для того, чтобы в этом признаться…
Корделия не отстранилась, позволила ему касаться своей щеки и смотрела на него из-под пушистых черных ресниц.
– Значит, ты любил одновременно и Грейс, и меня. Ты это пытаешься мне сказать?
У него бешено забилось сердце. Джеймс понял, что жена предлагает ему спасительный выход, способ объяснить свое поведение после свадьбы. Теперь он мог ответить: «Да, я любил вас обеих, но потом понял, что тебя я люблю больше».
Подобная история была вполне понятна и правдоподобна, в отличие от сказки о приворотных чарах. Возможно, Корделия даже поверила бы его словам, смирилась бы с ними, простила бы его. Но нет, он не мог лгать и знал, что сам себя никогда не простит. Он убрал руку и ответил:
– Нет. Я никогда не любил Грейс. Никогда.
Ее взгляд погас. Только что она смотрела на него в ожидании, в волнении; после его слов ее лицо стало чужим, безразличным. Она кивнула и произнесла:
– Хорошо. А теперь извини меня, Джеймс. Мне нужно идти. У меня тоже есть дела.
Она направилась к дверям, распахнула их и ушла. Джеймс последовал за ней, но остановился на пороге. Он смотрел на Корделию, которая разговаривала с братом; он не мог отвернуться, не мог не любоваться ею, ее элегантным нарядом, ее совершенной фигурой, короной блестящих волос цвета красного дерева. «Почему ты не мог просто солгать? – в ярости спрашивал он себя. – Если ты не можешь заставить себя сказать правду…»
Но нет – довольно лжи. Он сказал Корделии очередную часть правды, ту часть, которую мог произнести вслух без боли. И теперь она сама должна была решить, что делать с этой правдой.
– Джеймс?
У него чуть не остановилось сердце. Оказывается, за дверями гостиной его поджидала Эсме Хардкасл с ручкой и блокнотом в руке. Джеймс подумал, что она со своими круглыми глазами похожа на сову.
– Прошу прощения, если я вам помешала, Джеймс, – продолжала она, грызя ручку, – но, как тебе известно, я сейчас работаю над генеалогическим древом семей нашего Анклава, и ты бы мне очень помог, если бы ответил на вопрос: собираетесь ли вы с Корделией заводить детей, и если да, то сколько? Двоих? – Она наклонила голову набок. – Шестерых? Семерых?
– Эсме, – процедил Джеймс, – если таковы твои исследовательские методы, то генеалогическое древо получится крайне неточным.
Оскорбленная до глубины души Эсме засопела.
– Ничего подобного, – возразила она. – Вот увидишь.
На светских мероприятиях, таких, как этот рождественский прием, Анна чувствовала себя как рыба в воде. Она обожала наблюдать за людьми и отмечать особенности их поведения: как они вели между собой пустые разговоры, как жестикулировали, как стояли, смеялись, улыбались. Она начала заниматься этим еще в детстве, пытаясь отгадать истинные чувства и мысли людей, приходивших в гости в дом ее родителей. Анна быстро обнаружила, что имеет к этому талант, и часто смешила Кристофера, рассказывая ему, что на самом деле думает о собеседнике тот или иной джентльмен или дама.
Иногда, конечно, люди сами выдавали себя, как, например, сегодня. Джеймс смотрел на Корделию, как на богиню. Да, Корделия выглядела потрясающе – должно быть, она купила это платье во время злополучной парижской эскапады, такие смелые фасоны редко можно было увидеть в Лондоне. Никаких оборок и кружев: блестящий черный атлас обрисовывал талию и бедра, глубокий вырез был отделан черными сверкающими бусинами, которые выгодно подчеркивали цвет кожи. Сейчас девушка разговаривала с Алистером, а Томас, стоя рядом, подбрасывал в воздух хихикающего Алекса, который был в восторге от происходящего. Анна прекрасно знала, что у Корделии полно тревог и проблем, но, глядя на нее, посторонний человек видел только прекрасную, беззаботную молодую даму.