Терновая цепь

Он стоял на тротуаре перед крыльцом дома на Корнуолл-гарденс добрых десять минут, и у него давно кончились предлоги для того, чтобы подождать и не стучать в дверь. В довершение несчастий, выходя из экипажа, он угодил в лужу талого снега, и теперь у него в туфлях хлюпала холодная вода.
Фрукты предназначались для Соны, матери Алистера. Вообще-то предполагалось, что их привезет Евгения, но затем произошел несчастный случай – во время завивки ей опалили волосы, и дом погрузился в пучину хаоса. Томас, который как раз собирался надеть парадный костюм, не успел опомниться, как его выволокли из комнаты и запихали в карету. Рядом очутилась корзина. Гидеон Лайтвуд наклонился к сыну и произнес:
– Впервые за много лет у тебя появилась возможность быть полезным.
Томасу шутка вовсе не казалась забавной, но отец, не дожидаясь ответа, захлопнул дверцу.
Юноша снова уставился на корзину, но она упорно отказывалась дать ему какой-либо совет. Он присмотрелся внимательнее: в корзине лежали апельсины, жестяная коробка с бисквитами и какие-то рождественские сладости в блестящих обертках. Он в десятый раз напомнил себе о том, что подарок – это очень милый жест со стороны его родителей, и ему не о чем волноваться. И что он уже осмотрелся и убедился в том, что кареты Карстерсов у дома нет, следовательно, Алистер и Корделия уехали на бал. Повторяя себе, что его тревоги просто смешны, он твердой рукой взялся за молоток и постучал.
Почти сразу же дверь открылась. На пороге стоял Алистер.
– Ты что здесь делаешь? – с негодованием воскликнул Томас.
Алистер разглядывал его, приподняв черные брови.
– Я здесь живу, – сообщил он. – Томас, ты принес мне корзину с фруктами?
– Нет, – сердито ответил Томас. Он понимал, что несправедлив к Алистеру, что раздражается без всякого повода, но его не покидало ощущение, будто Алистер сыграл с ним злую шутку. Он оказался дома, когда Томас меньше всего ожидал его увидеть. – Это для твоей матери.
– Ах, вот как. Ну что ж, тогда заходи, – произнес Алистер и распахнул дверь.
Томас неловко протиснулся мимо него и поставил корзину на столик в холле. Потом обернулся и произнес речь, сочиненную в карете:
– Это подарок от моей матери и тетушки Сесили. Они опасались, что твоя матушка почувствует себя одинокой, пока все общество будет веселиться на балу. Они хотели дать ей понять, что помнят о ней. Кстати, – вырвалось у него, – а почему ты еще не в Институте?
Он оглядел Алистера с головы до ног; тот был определенно одет не как человек, собирающийся на бал: в одной рубашке и домашних туфлях, по бокам болтались подтяжки. Заметно было, что он кусал губы. Алистер был грозным, мужественным и прекрасным, как персидский принц из старинной сказки.
«Персидский принц из старинной сказки? ЗАТКНИСЬ, ТОМАС».
Алистер пожал плечами.
– Поскольку я скоро уезжаю в Тегеран, не стоит тратить время на то, чтобы любезничать с людьми из лондонского Анклава. Я решил провести этот вечер с пользой. Просмотрю книги Корделии о паладинах. Вдруг найду там что-нибудь такое, чего она не заметила.
– Значит, Корделия уехала на бал одна?
– Она поедет с Анной и Ари. Она выехала немного раньше, чтобы забрать их.
За этим последовало неловкое молчание. Томас знал, что приличнее всего сейчас сказать нечто вроде: «Ну, мне пора». Но вместо этого он произнес:
– Значит, твой план заключается в том, чтобы весь вечер сидеть дома и дуться? Вместо того чтобы пойти на праздник с друзьями?
– У меня нет друзей, – кисло ответил Алистер.
– Ты часто говоришь подобные вещи, – заметил Томас. – Наверное, тебе кажется, что, если ты повторишь это достаточное число раз, как заклинание, все станет правдой. – Он скрестил руки на широкой груди. Томас был одет в свой лучший черный пиджак, который в последнее время стал ему немного тесноват в плечах. – Если ты не поедешь, я тоже туда не пойду. Я буду сидеть дома и предаваться отчаянию, и пусть мыши обгрызают мое недвижное тело.
Алистер поморгал.
– В этом нет никакой необходимости, – пробормотал он. – У тебя нет причин не идти…
 
– Но я все-таки не пойду, – решительно перебил его Томас. – Я останусь дома, в отчаянии, покусанный мышами. Выбор за тобой.
Алистер поднял руку, как будто собрался возразить, но уронил ее.
– Ну хорошо. Пропади ты пропадом, Лайтвуд.
– Алистер? – донесся из гостиной слабый женский голос.
Сона; конечно, она переехала в комнаты на первом этаже, чтобы не подниматься по лестнице по несколько раз в день.
– Che khabare? Che kesi dame dar ast?
«Что случилось? Кто это стучал в дверь?»
Алистер хмуро взглянул на Томаса.
– Хорошо, – проворчал он. – Я пойду на ваш глупый бал. Но тебе придется занять мою мать, пока я одеваюсь.
Томасу еще ни разу не приходилось оставаться наедине с матерью Алистера, и он окончательно утратил присутствие духа. Возникла предательская мысль бросить все и бежать; чтобы не поддаваться искушению, он схватил корзину и пошел в гостиную.
Сона сидела на кушетке среди множества ярких разноцветных подушек – их было, наверное, штук сто. Она была одета в парчовый халат и укрыта толстым одеялом. Ее живот показался Томасу огромным, и он, не зная, куда смотреть, осторожно поставил корзину на столик рядом с кушеткой и принялся объяснять, от кого подарок и по какому поводу. Сона радостно улыбалась.
– Как замечательно, – заговорила она. – Это так любезно со стороны ваших родителей. Очень приятно, что обо мне не забывают. Какой милый подарок!
– Ghâbel nadâre, – произнес Томас.
«Не стоит благодарности». Он решил рискнуть и ответить Соне на ее родном языке. Он изучал персидский самостоятельно и помогал Джеймсу, поэтому знал, что в буквальном переводе фраза означает «Это недостойно вас», и что так принято говорить, когда преподносишь подарок. Он не был уверен, что произнес слова правильно, но точно знал, что у него покраснели уши.
Сона просияла.
– Так много молодых людей сейчас изучают персидский язык, – с довольным видом произнесла она и наклонилась вперед. – Скажите, а где мой сын? Надеюсь, он не бросил вас в вестибюле?
– Вовсе нет, – ответил Томас. – Мне удалось уговорить его поехать со мной на рождественский бал в Институте. Он отправился переодеваться.
– Вам удалось уговорить его поехать на бал, – повторила Сона таким голосом, как будто Томас сообщил, что совершил кругосветное плавание на каноэ. – Что ж, я… – Она внимательно взглянула на Томаса. – Я очень рада тому, что у Алистера появился друг, который будет заботиться о нем и его интересах, даже если он сам не заботится о себе. Не такой, как этот ahmag [45] Чарльз, – добавила Сона, обращаясь к себе самой.
Но при этом смотрела она на Томаса так, будто видела его впервые.
– Чарльз? – повторил Томас. Нет, не может быть, Сона не знает, это совершенно точно…
– Чарльз никогда не заботился об Алистере, – продолжала Сона. – Алистер заслуживает большего. Заслуживает, чтобы в его жизни был человек, который понимал бы, какой он замечательный. Который страдал бы, когда мой сын страдает, и радовался бы, когда он радуется.
– Да, – пробормотал Томас, – вы правы.
Он лихорадочно пытался сообразить, что все это означает. Неужели Сона знает, что он, Томас, хочет быть таким человеком для Алистера? Знает ли она о том, что между Алистером и Чарльзом существовали романтические отношения? Неужели она дает Алистеру и Томасу свое благословение? Или это плод его воспаленного воображения?
– Я думаю, – услышал он собственный голос, – что человек, который не дает Алистеру стать счастливым, – это он сам. Он храбр, предан друзьям, у него такое сердце… – Он понял, что краснеет. – Мне хотелось бы, чтобы Алистер сам относился к себе так, как он того заслуживает.
Сона улыбалась, разглядывая корзину с фруктами.
– Согласна с вами. В детстве Алистер был таким мягкосердечным, ласковым, чувствительным мальчиком. И только после того, как его отдали в школу…