Терновая цепь

При обычных обстоятельствах Ари, несмотря на холод, открыла бы окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух, но сегодня ночью это было бесполезно. На улице было душно, воздух имел горький привкус дыма.
В тот день, когда они переехали в Институт, она чувствовала себя потерянной. Конечно, было смешно рассчитывать, что они с Анной будут спать в одной комнате, и в то же время было странно находиться так далеко от нее. Просыпаясь по утрам, Ари привыкла слушать, как Анна заваривает чай или учит Уинстона неприличным словам, видеть разбросанные всюду вышитые жилеты, фраки и бархатные брюки. Привыкла к слабому аромату горящей сигары. Без всего этого она уже нигде не могла чувствовать себя как дома.
Случайно или намеренно их поместили в комнатах с общей дверью. После трагедии Ари надеялась, что Анна воспользуется этим и придет к ней в поисках утешения, но дверь оставалась запертой, и она не могла найти в себе смелости побеспокоить убитую горем девушку.
Ари плохо знала Кристофера, но была опечалена его смертью и горевала не только о нем, но и об Анне. В минуты отчаяния она даже опасалась, что та никогда уже не будет прежней, даже если им и удастся пережить это испытание. Как Анна сможет смеяться, подшучивать над друзьями, бросать вызов обществу, радоваться жизни после того, как у нее на руках умер брат?
Ари никогда не видела, как человек молча переносит несчастье. В ее присутствии Анна не пролила ни слезинки. Эта молодая женщина с совершенными чертами, такая стройная и грациозная, всегда напоминала прекрасную статую, но теперь казалось, что Анна действительно превратилась в камень. Она не замкнулась в себе, напротив, энергично участвовала в их предприятии, в разработке планов, как перехитрить всех, остаться в Лондоне и одолеть Велиала. Они с Ари долгие часы проводили вместе, заколачивая окна Института, копаясь в старых книгах в библиотеке, отыскивая сведения о магических выходах из Лондона, о которых мог забыть Велиал. Но когда Ари пыталась завести разговор на личные темы, упоминала имя Кристофера или просто заговаривала о семье Анны, та мягко, но решительно пресекала подобные попытки.
Ари закрыла глаза и попробовала считать про себя. Дойдя до сорока, она услышала странный скрип. Дверь медленно приоткрылась.
В спальне было темно. В соседней комнате горела свеча; тем не менее девушка различала лишь силуэт Анны, но это не имело значения. Она узнала бы ее везде, всегда, даже в полной темноте.
– Анна, – прошептала она, сев, но та вместо ответа приложила палец к губам и легла рядом. На ней был шелковый халат, который был ей слишком велик; он соскользнул с хрупкого плеча. Анна потянулась к Ари, взяла ее лицо изящными руками, наклонилась и поцеловала ее.
Только в этот момент Ари поняла, как она тосковала по прикосновениям Анны. Девушка вцепилась в шелковый халат, привлекла Анну ближе и поняла, что под халатом ничего нет. Пока они целовались, она развязала пояс и принялась гладить шелковистую кожу.
Затем потянулась к лампе, стоявшей на ночном столике, но Анна поймала ее за запястье.
– Нет, – прошептала она. – Не нужно света.
Удивленная, Ари отдернула руку. Она гладила короткие кудри Анны, пока та целовала ее шею, но, несмотря на охватившее ее желание, девушка испытывала какое-то странное беспокойство. Ласки и поцелуи Анны показались слишком настойчивыми, яростными, отчаянными.
– Дорогая моя, – пробормотала она и хотела погладить Анну по щеке.
Щека была влажной от слез.
Ари резко села на постели, нашарила под подушкой колдовской огонь и зажгла его. Белый свет озарил обеих. Анна одной рукой запахнула халат и отодвинулась на край постели. Глаза у нее были красные, но она смотрела на Ари с вызовом.
– Анна, – прошептала Ари. – О, моя бедная…
Анна помрачнела.
– Теперь ты считаешь меня слабой.
– Нет, – страстно воскликнула Ари. – Анна, ты самый сильный человек из всех, кого я знаю.
– Я говорила себе, что нельзя к тебе приходить, – горько произнесла Анна. – Зачем тебе мои слезы? Это мое горе и нести его мне одной.
 
– Это наше горе, – возразила Ари. – Ни один человек не может быть сильным и несгибаемым каждый день и каждый час своей жизни, да это и не нужно. Каждый из нас должен время от времени позволять себе быть слабым. Человек, если можно так сказать, создан из разных частей: он может быть сильным и слабым, печальным и счастливым, может довольствоваться собственным обществом или нуждаться в других. И в этом нет ничего постыдного.
Анна взяла руку Ари и принялась разглядывать ее, словно размышляя о том, как она устроена.
– Если мы все состоим из разных частей, тогда я, наверное, похожа на шахматную доску.
Ари взяла руку Анны и прижала ее к своему сердцу.
– Только не шахматная доска, – сказала она. – Это слишком примитивно. Ты – ярко раскрашенная доска для игры в пачиси. Ты – набор для игры в нарды, с треугольниками, инкрустированными перламутром, золотыми и серебряными шашками. Ты – дама червей.
– А ты, – мягко произнесла Анна, – лампа, без света которой нельзя играть в игры.
У Ари защипало глаза, но впервые за несколько дней она плакала не от горя. Она протянула к Анне руки, и та легла рядом, прижалась, положила голову ей на плечо. Девушка чувствовала на шее ее дыхание, нежное, как прикосновение бархатной ткани.
  
29. От света прочь
 
 
 
 
Гонец Авроры поднял светоч свой,
 
И призраки торопятся толпой
 
К своим гробам; проклятые, чей прах
 
Схоронен на распутьях и в волнах,
 
В свои постели улеглись к червям.
 
Боясь, чтоб день не увидал их срам,
 
Они бегут от света сами прочь,
 
И с ними вечно – сумрачная ночь [59].
 
 
 
Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь», Акт 3, Сцена 2
 
Пока Корделия ждала за воротами кладбища, начался противный мелкий дождь. Ей казалось, что в ее лицо, шею и руки вонзаются сотни ледяных иголок.
Она слышала о кладбище Скрещенных Костей, но никогда здесь не бывала. Это была идея Люси, и Корделия не видела никаких причин возражать. Люси знала Лондон гораздо лучше нее.
По ее словам, Уилл Эрондейл в молодости часто наведывался сюда. На этом кладбище, в неосвященной земле, хоронили покойников, которых запрещено было отпевать в церкви, одиноких людей, которых некому было оплакивать. Здешние беспокойные духи были не прочь пообщаться с живыми. Уилл, как и все Эрондейлы, обладал способностью видеть призраков, и обитатели кладбища Скрещенных Костей делились с ним информацией о демонах, о лондонских закоулках, рассказывали о давно забытых происшествиях.
С тех пор цивилизация успела ближе подобраться к кладбищу. Город сжимал его в кольце. Совсем рядом, напротив ворот, выстроили два огромных безобразных здания из красного кирпича – школы для бедных. Корделия не знала, который час, но на улицах никого не было. По ночам простые люди были менее активны, и ей вдруг пришла в голову мысль: может быть, в своем теперешнем околдованном состоянии они, как и Сумеречные охотники, стали более чувствительны к присутствию духов и магии?
Стражи, естественно, ходили по городу и ночью, так что девушка была настороже и не убирала руку с эфеса меча. Прикасаясь к нему, она ощущала радость, которой так долго была лишена. Теперь, когда Кортана была рядом, Корделия снова стала собой. И все же она молилась о том, чтобы не обнажить оружие раньше времени.
Она бросила быстрый взгляд в сторону кладбища. За оградой двигалась тень – Люси. Корделии показалось, что подруга отряхивает пыль с ладоней, и через несколько секунд за ржавыми воротами появилось бледное лицо. Люси была в броне, волосы заплетены в тугую косу, за спиной висел небольшой дорожный мешок.