(не)любимый препод (СИ)
— Две минуты, малыш, — говорит, не отрываясь от экрана.
Засекаю время. Жду. Тереблю флакон с маслом.
Две минуты истекают. Он не двигается.
Он наврал.
Скольжу ладонью ему на грудь и медленно, по пуговке, расстегиваю пижаму. Отбрасываю полы в стороны и любусь цветными картинками. Художественная галерея, верх искуства: в траве парень, закрывается рукой от солнца и смотрит на голую девушку, она изгибается на камне в реке. Одна картинка заканчивается другой, и если смотреть на всё вместе получится лицо бородатого мужчины. И очень в тему ему прическа из натуральной черной растительности. Кажется, рисунки называются морфинг, а, может, нет, не помню, но это неважно, он совершенство.
Забываюсь и пропускаю момент, когда он откидывает в сторону ноутбук. Подминает под себя и целует, под нами скрипит кровать, стописят кило живого веса, намертво сплетенного.
В дверь стучат, мы не реагируем, стучат еще раз и дальше начинают громко тарабанить, кажется, ногой.
— Твою ж мать, — он поднимается.
Не намертво сплетены. Жаль.
В коридоре Мария, посланник дьявола. В полураспахнутом красном халате. И с укладкой. И с макияжем. Выбивает дробь по полу каблуком и угрожает, что если мы этой ночью опять фильм включим, она пожалуется управляющему, мы достали, они с Германом не могут спать.
Вообще-то громко мы не включаем. И ее никто не заставлял селиться в соседний номер. И подслушивать через стакан у стены.
— А вчера? Похабщина, Саш, — закатывает глаза.
Ага. Мы смотрим классику. Джузеппе Верди. А Мария не прониклась оперой о проститутке, умирающей от туберкулеза. Бесчувственная. Фильм трогательный.
— Маш, хочешь — иди к управляющему, хочешь — переезжай в другой номер, в чем проблема, — он закрывает дверь, она тянет руку, он нетерпеливо выдыхает. — Что еще? Мы спим.
— Я вижу, что ты не спишь. Слушай…
Она заводит шарманку про Егора. Сынуля пропускает экзамены, беда, что делать?
Алекс опирается на косяк. Предлагает ее Герману сходить за лопатой и расчистить дорогу до трассы.
Он почти голый, в штанах всего. Мария пялится. Взбивает волосы.
— Ох, — она вдруг меняет тему. — На ужине общалась с ведущей, ну той, помнишь, на обложке у вас была. Которая клинья к тебе подбивала, я еще смеялась.
— Ну-ну, — поддакивает он.
— Так вот, Саш, ты не представляешь, — разражается хохотом. — Она думала, мы до сих пор вместе, а Герман мой брат. А когда узнала, что ты теперь не женат…А вспомни, вспомни, — сгибается от смеха и держится за его плечо. — Как она за тобой в командировку мотанула и номером ошиблась, мы с тобой, значит, из лифта на этаже выходим, а она выскакивает от тех пожилых немцев в одних трусах, ой, не могу…
Они на пару ржут.
Прекрасно.
Ничего, что я тоже здесь?
— А ты еще такой: я не вызывал вам эскорт, придите в себя…
Ау, прием!
— А я говорю: Саш… — она разгибается, у нее распахивается халат и вываливается силикон в красном ажурном лифчике.
Взрываюсь. Резко встаю и иду к ним. Отодвигаю Алекса и хлопаю дверью, оставив юмористку в одиночестве.
— Эй, ты! — после паузы орут из коридора. — Совсем обнаглела?!
Молча иду обратно. Он хватает за локоть уже у кровати, я плюхаюсь на покрывало.
— Чего психуешь? — наклоняется к моему лицу.
— Не должна? — задыхаюсь, глотаю слова. — Тебе это нормально?
— А тебе?
— В смысле?
— Я с Егором не запрещаю общаться.
— При чем тут?
— При том.
— Ты про что?
— Ты поняла.
Смотрим друг на друга в упор и мне нехорошо, не взгляд, а магнит, тянет наружу потаенное, про Егора знал и знание прятал, теперь достал и меня лупят вспышки прожекторов, всполохи ревности в бездонной черноте глаз щелкают кадры моего волнения, тащат к себе во тьму, топят и вешают, ищут дефекты, но мое чувство целое, четкое и яркое, только его, он все выцедил, и я выжата, не могу терпеть, отвожу взгляд.
Он отходит на шаг, смотрю на его брюки, они свободно болтаются на бедрах, длинные штанины, наступает пятками.
— Там с этой ведущей не сильно смешно было, — говорит, помолчав. — На слёте журналистов награду присуждали. А тот дедок, к которому она в номер сунулась, в комиссии сидел. Он в отеле с женой жил, и когда эта дура к ним заявилась, жена его решила, что я ему девицу заказал. Типа подмазывался, чтобы журналу нашему награду дали. И меня из-за этого с конкурса сняли, — он усмехается. — Прибить ее тогда хотелось, — без перехода не в тему добавляет. — Прошлое в прошлом, да, Кристин.
Не поняла, он спросил или что.
Откашливаюсь:
— Слушай, твой сын…
— Ни сын, никто. Ты и я. Закроем тему.
— Да. Но просто…
— Кристина, всё.
— Ты вечно командуешь! Ты и я, мне ясно, но хватит меня затыкать, — цепляюсь в его брюки, тащу его ближе.
Все еще сижу, он тормозит прямо перед моим лицом, бьюсь носом ему в пах. Отстраняюсь, он давит мне на затылок и прижимает к себе. Верчу головой, чувствую, как под шелковой тканью растет эрекция.
Моя щека на пижаме, под ней возбуждение, и знаю, что нет трусов, он не любит.
Он гладит меня по волосам.
Я в опасности.
Он не просил, но я не совсем дура, замечаю, как он во время секса на мои губы смотрит и не решается. Но в этом-то он первый, и сомневаюсь, как быть, наверное, сесть перед ним на колени, открыть рот и всё — недостаточно.
В одной американской комедии девственник возомнил себя мачо и сказал девушке "отсоси мне, прелесть".
И она как давай ржать. Так не обольщают.
Но Алекс мог бы не молчать, и хотя бы с этого начать "отсоси мне, Кристина".
Черт, какое испачканное в разврате слово. Лишь в моей голове и моим голосом — а меня потряхивает.
— Возьми в рот, Кристина.
Нет, так я покраснею словно рак и будет некрасиво.
И тут бдыщ, соображаю, что выкупанная в бесстыдстве хриплая просьба вслух прозвучала.
В доказательство руки перестают гладить волосы и задирают мою голову.
Он возвышается, мутным взглядом изучает мое лицо, такой соблазнительный в своей грубоватой натуре, огромный лакомый кусок моего торта.
— Ладно, — соглашаюсь.
Кладу пальцы на резинку и оттягиваю штаны. Заглядываю. Меня ждут, блестит выступившая смазка. Пахнет гелем для душа, свежесть арктики. И чуть-чуть парфюмом.
Касаюсь языком. Лизнув каплю с головки останавливаюсь, он вздрагивает, ниже стягивает штаны и сжимает мой затылок. Наклоняюсь и смыкаю губы.
Кожа тонкая и горячая, горчит, как и везде его тело, вкус мужской косметики. Вбираю на полную, но даже до половины не дотягиваю, а он будто еще растет прямо во рту у меня.
Он мне не помогает. Я искренне стараюсь, но словно съела мороженку и развлекаюсь с оставшейся мега-палкой, нужна инструкция.
Отклоняю голову, но не успеваю выпустить его изо рта, Алекс удерживает за подбородок, говорит:
— Шею щас не напрягай.
Пытаюсь расслабиться, но ощущаю, что он медленно лезет глубже, мне в горло, язык скользит вдоль длинного сухого отрезка кожи, слезятся глаза и кашель разбирает, когда с ним внутри прижимаюсь лицом к жестким зарослям.
Почти, как поцелуй, он и здесь бородатый, и мне так же не хватает воздуха.
— Если буду так делать, выдержишь?
Он заткнул мне рот и спрашивает.
Держит несколько секунд и рывком наружу. Я кашляю, он зарывается рукой в мои волосы и массирует пальцами затылок. Перед глазами подрагивает член, с него до моих губ тянется блестящая паутина слюны.
— Малыш, ты как?
— Давай, — глотаю воздух.
Он тут же толкается снова. Погружается до упора и двигается во рту, захлебываюсь, у меня начинается насморк, и, кажется, что я задохнусь, но чувствую, как он сходит с ума и заражаюсь, дышу, держусь за его бедра и держу его в ловушке, он телом и сердцем в моей власти, как привязанный бьется, как помешанный, твердит мое имя.