Между никогда и навечно (ЛП)

Я изучаю ее лицо и почти поражена выражением искренности. Несколько недель назад я была уверена, что она будет ненавидеть меня вечно. Между нами не было ничего, кроме язвительных взглядов и колкостей. Мне неприятно это признавать, но, возможно, Хэм был прав, сказав, что нам просто нужно отдохнуть друг от друга. Я никогда не скажу ему, что он был прав, но, возможно, так и есть.
— Я тоже по тебе скучала, Мэйбс, — наконец говорю я и вздыхаю. — Перед началом хаоса мне нужно принять душ и вздремнуть.
Мэйбл ухмыляется.
— Сав Лавлесс, разве ты не знаешь? Ты и есть хаос.
***
— Давненько не виделись, Лос-Анджелес. Как вы сегодня поживаете?
Мой голос разносится по площадке под открытым небом, и несколько сотен фанатов, которым в последнюю минуту удалось попасть на наше выступление-сюрприз, подбадривают меня в ответ. Мы не играли для такой маленькой аудитории уже много лет. Хотя это все же больше той аудитории, перед которой мы выступали в самом начале, но после того, как во время нашего последнего мирового турне билеты распродавались на целые стадионы, это больше похоже на интимный семейный ужин, чем на рок-концерт.
Мне нравится.
В кожаной юбке, винтажной футболке Blondie и рваных колготках в крупную сетку я чувствую себя лучше, чем в той одежде, в которую меня наряжали для фильма, а мои распущенные серебристые волосы развеваются на легком ветерке. Замóк и цепочка лежат в ложбинке между ключицами весом, которого я жаждала последние несколько недель. А гитара в моих руках, шероховатость ремня на плече и скольжение мозолистых пальцев по струнам ослабляют напряжение в теле, о котором я даже не догадывалась.
Я не лгала, сказав Хаммонду, что «Бессердечный город» — моя группа. Она — моя история. Мое наследие. Она — это я. И прямо здесь, со всеми этими людьми передо мной, которые хотят услышать мои песни и подпевать им? Я так близко к дому, как только могла бы быть.
Я знала, что буду скучать по этому. Просто не осознавала, насколько, пока не вернулась.
Это как первая доза после неудачной реабилитации. Первая волна эйфории после третьей рюмки виски. Но впервые за долгое время я не беспокоюсь, что это станет моей смертью. Такое ощущение, что это дает мне жизнь.
— Похоже, вы соскучились по нам, — говорю я с ухмылкой, и когда аплодисменты толпы звучат громче, мне становится легче. Я заряжаюсь энергией. Действительно взволнована выступлением.
На краткий миг задаюсь вопросом: чувствуют ли тоже самое остальные участники группы, и словно в ответ Мэйбл позади отбивает быстрый бит на барабанах. Я подмигиваю ей через плечо и возвращаю внимание к толпе.
— Сегодня у нас для вас всего несколько песен, но мы давно не играли, так что вам, возможно, придется нам помочь.
Я исполняю вступительный аккорд «Just One More», и зрители сходят с ума. Спустя годы наш самый первый сингл по-прежнему остается самой прослушиваемой песней среди всего нашего репертуара.
— Подпевайте, если знаете слова, — призываю я с ухмылкой и начинаю петь.
Еще один раз, милый.
Еще один раз.
Виски и апельсин.
Чего же мы ждем?
— Это было потрясно, скажите? — говорит нам Мэйбл, когда мы уходим со сцены.
У нас есть час на то, чтобы переодеться и добраться до красной ковровой дорожки церемонии. Я не горю желанием выступать еще раз после того, как мы уже отыграли, но Мэйбл права. Было потрясно.
— Давно я не чувствовал себя так хорошо, — вставляет Торрен, придвигаясь ко мне боком и одаривая робкой полуулыбкой, на которую я отвечаю.
Я смотрю на Джону, но он, опустив голову, печатает сообщение. Он, вообще, ничего мне не сказал, кроме: «Эй, привет. Как фильм?» И всё.
Я изо всех сил стараюсь не смотреть на него, не анализировать каждое его движение, но это тяжело. Волнение от сегодняшней игры наполняет меня чувством вины, потому что я все еще думаю, что для него это плохо. Я до сих пор не могу отделаться от образа его в том гостиничном номере. Всего несколько секунд, и он бы умер.
 
Я бросаю на Торрена вопросительный взгляд, и он качает головой. С замиранием сердца я снова смотрю на Джону. Что происходило с момента моего отъезда? Что там с охранником/няней, которого я наняла?
Торрен наклоняется и хватает меня за руку, сжимая, и я благодарна за это.
— Для подготовки к церемонии Хаммонд разместил нас в люксе, — прерывает Мэйбл мои мысли. — Поскольку все нарисовалось в последнюю минуту, он уже попросил стилистов выбрать нам наряды. — Она хмурится. — Клянусь богом, если он напялит на меня еще одно платье, я его прикончу. Испачкаю красную ковровую дорожку его черной, гнилой кровью.
Я сверкаю глазами, глядя на Торрена, который улыбается той кривоватой ухмылкой, в которую так влюблены фанаты, и даже Джона фыркает от смеха. Такое ощущение, будто все как раньше. Я и не знала, как сильно нуждалась в этом.
Гребаный Хаммонд.
Как только мы добираемся до люкса, мое раздражение Хаммондом детонирует. Я бы помогла Мэйбл его прикончить.
Он приготовил для меня похожий на балетную пачку наряд из черной кожи и кружев с почти прозрачным верхом и рваным низом, и блестящие черные сапоги до колен из искусственной змеиной кожи. Однако меня бесит не наряд. Такой я бы и сама выбрала. Проблема в том, что наряд Торрена чертовски сочетается с моим. Туфли из такой же искусственной змеиной кожи, пиджак из черной кожи и кружева. Никакой футболки под пиджак, а его штаны — простые дорогие черные джинсы, но очевидно, что мы одеты как пара.
Мои кулаки сжимаются от желания во что-нибудь врезать. Или в кого-нибудь.
В Хаммонда.
Я хмуро оглядываю себя в зеркале в полный рост, размышляя о том, чтобы смыть кольцо в унитаз, когда позади меня появляется Торрен.
— Мне жаль.
Я перевожу взгляд на его отражение в зеркале и в раздражении недоверчиво приподнимаю бровь.
— Неужели?
— Да, Саванна. — Он вздыхает, и боль на его лице пробуждает во мне страдания по иной причине. — Все не так, как я хотел, чтобы было.
Я поворачиваюсь и смотрю на него.
— А как ты этого хотел, Тор?
Он вглядывается мне в глаза, и я открываюсь для него. Не скрываю ни гнева, ни вины. Хотела бы я того же, что и он. Правда. Хотела бы я любить его. Но не могу и не хочу, так уж сложилось.
— Я просто хотел тебя, Савви, — наконец, говорит он. — Я всегда хотел только тебя. Но, черт возьми, быть с тобой — словно пытаться закупорить молнию в бутылку.
Я ухмыляюсь, но с грустью, и его губы изгибаются в похожей реакции. Он протягивает руку и проводит кончиками пальцев по пряди моих волос, затем берет мою левую руку и касается большим пальцем изумруда.
— Кольцо действительно красивое, Тор.
Он смеется и снова смотрит на меня.
— Я думал, сделай я это идеально… — он замолкает, а затем пожимает плечами. — Мне жаль, что лейбл заставляет тебя идти на такое. Мы все считаем, что это пи*дец. Мне кажется, даже Хаммонду это ненавистно. Это просто… не круто, и тебя не должны вынуждать подыгрывать.
Я изучаю его лицо и поджимаю губы. Что случилось с «возьми перерыв на четыре месяца»? Что случилось с «хорошенько поразмысли обо всем»?
Торрен вздыхает.
— Не смотри так подозрительно, Савви. Я говорил правду о том, что это выступление было лучшим чувством, что я испытал за долгое время. Я скучаю по этому. Вы, ребята, моя семья, понимаешь? Так что, если есть хоть какой-то шанс на все это… но… нельзя закупорить молнию, не так ли?
Эмоций в его тоне достаточно, чтобы разбить мое сердце на мелкие осколки. Потеря, надежда, поражение. Даже немного самоуничижительного юмора. Не думаю, что когда-нибудь прощу себя за то, что позволила нашим отношениям превратиться в такой бардак. Это причинило нам обоим столько боли.
Торрен отступает на шаг, отпускает мою руку и изображает на лице искреннюю, но сдержанную улыбку. Я знаю, о чем он говорит. Мы — группа, и какой бы магией мы ни обладали, можем достичь ее, только играя вместе, а не по отдельности. Это редкость. И она стоит жертв, даже если жертва причиняет боль. Но можем ли мы исцелить раны, что уже нанесли себе и друг другу?