Мы никогда не умрем (СИ)

Руки у нее были грубые. С тонкими, длинными пальцами и узкими ладонями, но с несходящими красными пятнами и шелушащейся кожей.
«У Риши никогда не будет таких рук», — с неожиданной для себя злостью подумал Вик.
— Ну? — коротко бросила женщина, видимо уставшая смотреть на растерявшегося гостя. — Будешь заходить?
Вик коротко кивнул и зашел в дом.
— Я хотел поговорить о Рише…
— А ее еще не выписали, — со странным злорадством сообщила она. — И Славу.
Вик поморщился от резанувшей слух грубости.
— Иди давай на кухню, чего стоишь. В белой рубашке, надо же, — с тем же странным выражением протянула Галина. — Жениться пришел? Так меня тоже мог бы спросить.
— Нет, что вы, я… сейчас по другому поводу.
— Сейчас, вот как. По какому же?
Галина стояла к нему спиной и наливала чай из большого фарфорового чайника.
— Я хотел спросить, что случилось после спектакля…
Вик сел на край стула. Он чувствовал себя неожиданно глупо.
— Иру привела подруга, с ними была ваша библиотекарь, — тускло ответила Галина. — Рассказали какую-то глупую историю про то, что Иру напоил мальчик из города. Я видела мальчиков из города, — усмехнулась она. — Ира вообще на ногах не стояла. Я так Славе и сказала — мальчик должен был ее привязать к стулу и с полчаса водку в нее заливать. Слава, конечно, злился… отправила ее спать, сказал «завтра поговорим».
Она поставила перед ним большую кружку чая, черного, с резким запахом бергамота. Села на соседний стул и закрыла глаза, будто посчитав, что ответила на все вопросы.
— А потом?
— Мы поругались, — спокойно ответила она. — Немного. Я сказала, что не нужно устраивать сцен, и что это всего лишь спектакль и всего лишь алкоголь. Слава… нервничал. Он за нее переживает. Ира, видимо, не спала. Подслушала разговор, и ничего умнее, чем броситься из дома, ей в пустую голову не пришло. Я только услышала, как дверь хлопнула. Слава побежал за ней, но не успел поймать — сердце прихватило. Я, конечно, осталась с ним и вызвала врача.
Ситуация могла бы быть комичной, но Вику было не смешно. Он слишком хорошо помнил, как сидел на заваленном хламом заднем сидении машины Мари, обнимая Ришу и поминутно проверяя, дышит она еще или нет.
— Вы приходили к Мари. — Вик решил сменить тему.
В этом конфликте Галина была явно не на стороне дочери.
— Приходила. Ира все равно уедет. Все равно будет поступать… пусть лучше эта женщина ей поможет.
— Мы об одной женщине говорим?! — не выдержал Виктор, но тут же осекся. Если Галина спросит, что с Мари не так — ему будет нечего ответить.
Но она неожиданно понимающе улыбнулась и кивнула:
— Об одной. Не считай себя умнее взрослых. Как ты думаешь, почему мой муж не хочет, чтобы Ира связывалась с искусством?
— Потому что он… опасается…
Вик давно не чувствовал себя таким растерянным. Он не мог сказать, что он женщины исходила угроза. Нет, она была совершенно спокойна и не вызывала никакого страха. Но она словно довлела над ним. Что-то в ней было свинцово-тяжелое, отталкивающее.
«Может, потому она так редко говорит?» — предположил более устойчивый Мартин.
— Чего?
— Что она попадет в беду, — уклончиво ответил он.
— В какую?
«Чего она хочет, Мартин? Чтобы я сказал ей, что ее дочь всю жизнь страдает из-за слухов про ее работу?»
«Я тоже не понимаю. Хочешь я?..»
«Нет. Я сам».
— В любую. Насколько мне известно, он очень любит дочь и очень переживает за ее судьбу, поэтому…
— Она не его дочь, — бесцветно отозвалась Галина.
— Что?..
— Я сказала, она не его дочь. Только Денис — его сын. Ира и Женя… мои.
Вик медленно поставил чашку на стол. Ему вдруг показалось, что Галина сейчас раскинет руки и поклонится публике.
 
Он смотрел на нее и не узнавал. Когда он вообще смотрел в ее глаза? За девять лет дружбы с ее дочерью, сколько раз он встречался взглядом с этой женщиной?
У нее были голубые глаза. Голубые, как небо. Голубые, как глаза Риши.
— Все об этом знают. Вся деревня об этом знает.
— Я никогда не слушал сплетен!
— А зря, — усмехнулась она. — Эта чокнутая, Пася, с которой ты возишься, ничего не рассказывала обо мне?
— Нет. Она всегда была добра ко мне… и к вашей дочери.
— Что ты знаешь о добре. Что ты знаешь обо всех этих людях? Ты хоть раз задумывался, в каком мире живешь?
«В неправильном», — чуть не ответил Вик.
— Я прекрасно знаю знаю в каком мире я…
— Ты ничего не знаешь, ясно? Зачем ты пришел? Убеждать меня или моего мужа, что лучше нас знаешь, что нужно Ире?…
Вик чувствовал, как его мысли начинают разбегаться и путаться. Галина не приближалась к нему, она стояла рядом с плитой и смотрела на него сверху вниз. Губы ее были искажены кривой, злорадной усмешкой.
А глаза оставались теми же — холодными, пустыми и голубыми, как небо.
— А вот зря, мальчик. Зря. Ты что, всю жизнь слушал, что про меня говорят, и все это время считал, что у всей деревни коллективные галлюцинации или приступы ложной памяти? Ты всегда казался мне умным.
— Послушайте! Мне все равно, чем вы там когда занимались, я больше того вам скажу — какие бы ни были причины, мне очень жаль, я просто хочу, чтоб Риша была…
— Знаешь, с кем мне приходилось работать? У меня был один… клиент. Чокнутый садист. Но очень, очень трусливый. Он часами мне рассказывал, как ему хочется пытать женщин. Начальницу. Учительницу сына. Продавщицу. Кассира в банке. Не насиловать, не избивать — пытать. От меня требовалось сидеть и плакать от страха, пока он говорил. Я ему больше всех нравилась, потому что сильнее всего его боялась.
Вик закрыл глаза. Мартин сидел в проеме и со скучающим видом катал по колену оторванную пуговицу.
— Всех своих детей, кроме Дениса, я сдавала в приюты. Подписывала бумаги на отказ и оставляла. Одна дамочка из опеки с такой ненавистью на меня смотрела. Молоденькая такая, красивая. Холеная… сука. Верещала, что таких как я надо стерилизовать. Что я вообще не должна жить на этом свете.
— Вы ведь давно здесь живете, — заметил Вик.
— Я живу здесь пятнадцать лет. Слава — лучшее, что было в моей жизни, но я поняла это поздно. Он заставил меня, слышишь, заставил, забрать всех детей.
Вик уже почти не слышал, что говорила ему Галина. Он пытался не рассмеяться.
Он верил тому, что говорила Галина, и вместе с тем не мог поверить — это было похоже на абсурдный спектакль, вроде того, на который их водила Мари.
«Мартин, спаси меня, она же не поймет, если я начну смеяться!»
«А если я начну — она поймет?»
Мартин поднял на Галину потемневшие глаза.
— Что было потом?
— Мы всех забрали. Я не хотела их видеть. Я никого из них не любила.
— Зачем же было рожать?
— Потому что нельзя убивать то, что дается свыше.
— Вы не похожи на человека, близкого к Богу. Вам хватало цинизма бросать детей, но не хватало его на аборт?
— Что ты знаешь о Боге. И что ты можешь знать о ценности жизни. Я им шанс давала, всем.
Мартин слушал спокойно. Обычное хладнокровие ему не изменяло, но если то, что рассказывала эта женщина было правдой — а он был готов поверить в это, наслушавшись за годы самых абсурдных и трагических историй — тогда Мартин не видел смысла с ней разговаривать.
 
Потому что то, что Ришина мать была сумасшедшей, явно не было достаточной причиной, чтобы лишать девочку ее мечты. А вот Вик, отойдя в сторону и быстро минув первое отрицание, кажется, был готов поверить. От молодости, неопытности и от того, что ее слова ударили по болезненно натянутой струне.