Мы никогда не умрем (СИ)

Он стоял в проеме, вцепившись в косяк, и невидящим взглядом смотрел на широкую доску порога. Пальцы, сжимающие косяк, побелели, а зубы он сжал так, что в висках запульсировала боль.
Может, когда-нибудь он научится отворачиваться от чужой боли и бросать тех, кто в нем нуждается. Только этого человека он не сможет уважать. И меньше всего на свете он хочет им становиться.
Вик почувствовал, как под столом Риша сжала кончики его пальцев. Прикосновение было совсем легким, но в нем чувствовалось истерическое отчаяние.
«Не бросай меня!..» — умолял ее взгляд.
«Не брошу».
Что ему оставалось. Что им обоим оставалось?
Из сложившегося лабиринта не было выхода. Не было правильного решения, каждое щерилось предательством.
Завтрак кончился в молчании.
Спустя два дня Вик вернулся домой.
В доме пахло гарью, но на кухне было чисто, а стены сияли свежей краской. Отец не посмотрел на него, и не сказал ему ни слова.
Отец был пьян.
Вик несколько минут смотрел на его сгорбленную спину с расползшимися по ткани рубашками пятнами пота.
Потом, по привычке неслышно, зашел к себе в комнату. Медленно сел на кровать. И, плотно прижав к лицу подушку, вцепившись зубами в наволочку, еще пахнущую дымом, закричал.
 Действие 14 
 Красная полоса 
 
 Чего от нас они хотят,
 Бездельники и плуты?
 Для голодающих котят
 Есть в городе приюты!
 
 С. Маршак 
«Здравствуй, сестренка. Я долго тебе не писал. Мама тоже давно не пишет. У вас все хорошо?
Я надеюсь, что это так. У нас все в порядке. Скоро идти в школу — можно было прошлой осенью, но отец забыл. Я нашел себе друга, помнишь, я тебе рассказывал. Он мне помог. Лера, у тебя есть друг, который будет вместо меня тебе помогать?
Я очень скучаю».
…
Электричка была почти пуста. Над пустым деревянным ящиком дремала пожилая женщина в цветастом платке, да в самом конце вагона несколько молодых людей неформальной наружности пили пиво и швыряли смятые банки на пустые сидения.
Мартин сидел недалеко от выхода. Он нервничал — впервые за всю его жизнь ему предстояло выбраться из деревни в город. Он знал родной город Вика по воспоминаниям, рисовал себе города по описаниям из книг, но сейчас ему предстояло увидеть все свои фантазии.
Он ехал в город вместе с Вячеславом Геннадьевичем. Вику совсем скоро идти в школу, и нужно было купить принадлежности.
Отец Риши пришел к Анатолию вчера на рассвете, застав его на обычном месте за столом. Вик не слышал, о чем они говорили, но разобрал угрожающе-спокойные интонации Вячеслава Геннадьевича и сначала рычащие, раздраженные, а затем заискивающие — своего отца.
Анатолий ушел спать, придавив пустой бутылкой несколько мятых бумажек.
Сейчас они лежали у Мартина в кармане. Вячеслав Геннадьевич сказал, что этого хватит, чтобы купить канцелярию, но ничего не останется на одежду. Впрочем, на это Мартин и не рассчитывал.
У него была забота куда серьезнее, чем ручки и тетради.
Вик, вернувшись домой после пожара стал замкнутым и раздражительным. Он проводил дни, методично закрашивая серым один лист бумаги за другим. Его прежняя меланхоличная отрешенность была похожа на белоснежную занавеску, которую ветер раздувал, словно парус. А сейчас этот ветер рвал занавеску и уносил с собой обрывки. В окне становилась видна беспощадная реальность.
Воображение и мечтательность тоже стали отказывать Вику. Когда они вдвоем с Мартином отмывали шкафы от гари (чего отец, побелив стены, сделать почему-то не подумал), Вик долго смотрел на свои испачканные сажей руки, а затем зло сплюнул на пол. И в саже, грязи и окружающем убожестве все меньше оставалось места для сказки.
Мартин знал, что на белоснежных стенах в комнате, где оказывался Вик, появились черные пятна. Что он пытался оттереть эти пятна, но у него ничего не вышло. Знал, что Вика начинало это злить.
 
Но чем помочь, Мартин понятия не имел. Вик был не тем человеком, которого можно убаюкать уютной ложью — он смотрел на реальность в упор, и на его лице стало все чаще появляться досадливо-презрительное выражение.
Поездка не радовала Вика. Он никак не мог понять, как же на самом деле относится к Ришиному отцу — презрение удивительным образом уживалось с уважением. В доме, в семье и жизни Вячеслава Геннадьевича царил порядок. Никто не поджигал домов. Никто не напивался, не водил домой друзей с липкими взглядами, и куры в птичнике не расклевывали яйца.
Мартин знал, что Вик сидит в комнате и смотрит в стену пустым взглядом.
«Вик, хочешь поговорить?»
«Нет».
«А если я хочу?»
«Говори», — равнодушно предложил он.
Мартин почувствовал, как его полоснуло холодом от этих слов — будто сквозняком потянуло из проема.
«Я понимаю, что тебе больно. Но нельзя просто молчать и делать вид, что все в порядке», — осторожно начал он.
«А мне кажется, можно. Смотри, все так делают. Риша смотрит на полосы от ремня так, будто это родинки. Отец смотрит в свою бутылку так, как будто это центр Вселенной. И все молчат. Ты в меньшинстве, Мартин», — горько усмехнулся Вик.
«Послушай, ты помнишь, почему мы остались здесь?»
«Потому что мне показалось, что так правильно».
«А теперь не кажется?»
«Слушай, Мартин, я знаю, что ты меня любишь. Только это не меняет ничего — ты хороший человек. Но люди вокруг… Ведь ты сам не любишь людей».
«Ошибаешься, Вик. Я люблю людей. От этого мне больно, когда одни люди терзают других. От этого я злюсь».
Вик мрачно смотрел на свои манжеты.
«Добрым быть плохо, Мартин. Добро беззащитно. Я никак не могу защитить Ришу. Тебя не могу защитить. Себя».
«Дело не в добре, Вик… потерпи, это издержки возраста. Скоро ты вырастешь, и с тобой начнут считаться. И ты сможешь влиять на события, защищать тех, кто тебе дорог и принимать решения».
«Мартин, а ты не хочешь о себе подумать? Что ты вечно ко мне лезешь, самому-то как там?»
Мартин прикрыл глаза. Бесполезно было прятаться — слова Вика были болезненным и бесчестным ударом. Что он мог советовать, что обещать — он бессилен. И всегда будет бессилен.
Он замолчал. Молчал и Вик — ему было стыдно, и он чувствовал, что обидел друга. Но все слова, все хорошие и правильные слова, все добрые чувства куда-то делись.
Вик злился.
Он устал.
Он не хотел ничего слушать, не хотел утешения, помощи и тепла. Ему хотелось злиться.
В городе Мартин почти не смотрел по сторонам. Вик не проявлял к происходящему никакого интереса, и у Мартина не было настроения наслаждаться урбанистическими пейзажами. Вячеслав Геннадьевич не обращался к нему, только держал за руку, чтобы он не потерялся в толпе. Рука у него была сухая, горячая, с длинными, сильными пальцами.
Мартин был благодарен ему за это молчание.
Риша заранее составила ему список того, что понадобится для учебы в первый год, не забыв, хихикая, упомянуть, что ему понадобятся тетради в косую линейку, в которых он будет почти целый год учиться рисовать крючки.
Почерк у Вика за последний год стал четче и увереннее. Длинные «у», «р» и «д» заканчивались острым крючком вместо петли. Мартин замечал, что Вик пишет почти без ошибок, и словарный запас у него явно больше, чем у его деревенских сверстников. Рисовать крючки в тетрадях в косую линейку Вику было заранее тошно. Впрочем, тетради Мартин купил — деваться было некуда.
 
— Есть хочешь? — впервые подал голос Вячеслав Геннадьевич, когда они выходили из магазина.
— Нет, — честно ответил Мартин.
Мысль о еде вызывала у него тошноту уже третий день. Раньше он не отказывался от возможности накормить друга, но сейчас они оба на еду даже не смотрели.