"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Если строгие одежды и не были траурными, лицо все меняло: красные глаза без подводки, ненапудренные щеки… Без красок Идаан была довольно некрасива, и Хиами стало ее жаль. Ожидать убийства — совсем не то, что быть ему свидетелем.
Хиами шагнула вперед и сложила руки в жесте приветствия. Идаан вскочила, словно ее застигли на чем-то запретном, но тут же приняла ответную позу. Хиами присела на бортик фонтана; Идаан по-детски присела у ее ног.
— Вы уже собрались, — заметила Идаан.
— Да. Отплываю завтра. Путь до Ган-Садара неблизкий. Зато там замужем одна из моих дочерей, да и мой брат — достойный человек. Они приютят меня, пока я не найду жилье.
— Это несправедливо! Почему вас выгоняют?! Ваше место здесь.
— Традиция, — сказала Хиами, приняв позу смирения. — Справедливость тут ни при чем. Мой муж умер. Я возвращаюсь в дом отца или того, кто сейчас на его месте.
— В торговом доме никто бы вас не выгонял. Вы бы сами ездили куда хотите и делали что хотите.
— Да, но я не торговка, верно? Я дочь утхайемца. А ты дочь хая.
— Мы женщины! — прошипела Идаан. Хиами удивил яд в ее голосе. — Мы родились женщинами и потому никогда не будем свободными, как наши братья!
Хиами не сдержала смеха: уж очень странно это прозвучало. Она взяла бывшую золовку за руку и наклонилась, почти касаясь ее лба своим. Идаан подняла покрасневшие от слез глаза.
— Вряд ли наши мужчины так уж свободны от традиций, — прошептала Хиами.
Идаан сморщилась от огорчения.
— Я не подумала! Я не хотела сказать… О, боги… Простите меня, Хиами-кя! Простите. Простите…
Хиами раскрыла объятья, и девушка с рыданиями прижалась к ней. Хиами принялась укачивать ее, напевать и гладить по волосам, как ребенка, а сама поверх головы Идаан смотрела на сад — в последний раз. Из земли поднимались ростки; деревья стояли голые, но кора уже слегка позеленела. Скоро станет тепло, и пустят воду в фонтаны.
Печаль Хиами ушла глубоко вниз, спряталась в теле. Хиами давно знала, что такое слезы юности, которые сейчас изливались ей на плечо. Вскоре вдова познает слезы старости. Они будут с ней всегда. Спешить некуда.
Постепенно всхлипывания Идаан стали тише и реже. Девушка отстранилась, со смущенной улыбкой вытирая глаза тыльной стороной ладони.
— Не думала, что будет так плохо, — прошептала она. — Я знала, что будет тяжело, но это… Как им удавалось?
— Кому, милая? Им всем. Всем нашим предкам. Как они заставляли себя убивать друг друга?
— Я думаю, — произнесла Хиами, и слова эти шли не от нее прежней, а от печали, которая в ней поселилась, — чтобы стать хаем, нужно разучиться любить. Так что гибель Биитры — не худшее, что могло с ним случиться.
Идаан непонимающе приняла позу вопроса.
— Победить в этой игре — возможно, хуже, чем проиграть. Во всяком случае, для таких, как он. Он слишком любил наш мир. Я бы не хотела увидеть, что эту любовь у него отняли. Что он несет на себе груз смерти братьев… Да и в шахты его бы никто не пустил. Нет, он бы этому не обрадовался. Из него бы вышел никудышный хай Мати.
— А я не так уж люблю наш мир, — проговорила Идаан.
— Ты — не любишь, Идаан-кя. Я тоже, особенно сейчас. Но я постараюсь. Я постараюсь полюбить мир так, как любил его он.
Они еще немного посидели у фонтана, поговорили о более веселом и наконец, чтобы избежать слез, попрощались так, словно расстаются ненадолго и завтра встретятся вновь.
Прощание с хаем прошло церемонно, однако пустые слова помогли Хиами сохранить спокойствие. Хай отправил ее к семье с подарками и благодарственными письмами, заверил, что в его сердце всегда найдется место для бывшей невестки. Только когда он попросил ее не осуждать погибшего мужа за слабость, ее печаль чуть не переросла в гнев. Хиами сдержалась. Сказала себе, что это всего лишь традиционные слова, которые относятся к Биитре не больше, чем ее заверения в преданности — к жестокосердому человеку на черном лакированном троне.
После церемонии она прошла по дворцам и тепло попрощалась с теми, кого встретила и полюбила в Мати. Когда наступила темнота, она выскользнула на улицу, чтобы вложить несколько полос серебра или брошку в ладонь близких подруг менее благородного происхождения. Все слезы и неискренние обещания поехать с ней или вернуть ее в Мати, все эти мелкие горести Хиами снесла невозмутимо. Малая печаль малая и есть.
 
Последнюю ночь она провела без сна на кровати, где спала с тех самых пор, как приехала на север. Эта кровать несла двойную ношу, ее и мужа, видела рождение ее детей и теперешний траур… Хиами пыталась с теплом думать об этом ложе, о дворце, о городе и его жителях. Она стискивала зубы, глотала слезы: надо любить весь мир. Утром рабы и слуги погрузят ее пожитки на плоскодонное речное судно, и она навсегда оставит Второй дворец. И кровать, на которой бывает все, кроме тихой смерти от старости.
  
1
 
Маати изобразил просьбу пояснить. Посыльный дая-кво, видимо, ожидал этого и спокойно повторил:
— Дай-кво желает, чтобы Маати Ваупатай немедленно явился в его покои.
8 славном селении дая-кво Маати Ваупатая давно считали если не полным неудачником, то уж точно бельмом на глазу. Маати столько времени провел в здешних скрипториях и лекториях, у печей огнедержцев и на чистых широких улицах, что привык ко всеобщей неприязни. Уже восемь лет дай-кво не удостаивал его беседы.
Маати закрыл книгу в коричневом кожаном переплете и положил в рукав. Потом принял позу ответа на послание и объявил, что готов. Гонец в белых одеждах изящно развернулся и повел его к даю-кво.
Селение, где жили дай-кво и поэты, было прекрасно в любое время года. Теперь, в разгар весны, сладко пахли цветы в уличных кадках, буйно зеленели ухоженные сады, хотя меж камней мостовой не росло ни одной травинки. Повсюду тихо позванивали колокольчики. У дворца серебрился тонкий высокий водопад, а башни и здания, высеченные в горе, сияли чистотой, несмотря на близкие гнездовья птиц. Маати знал: чтобы селение дая-кво оставалось безупречным и величественным, как хай на троне, и не уступало по красоте огромной чаше неба, многие жертвуют всем временем жизни. Проведя годы среди мужчин селения — именно мужчин, женщин сюда не допускали, — Маати так и не перестал им восхищаться.
Маати выпрямил спину, стараясь выглядеть спокойным и невозмутимым, будто совершенно не удивлен вызовом к даю-кво. На подходе к дворцу он заметил, с каким недоумением на него воззрились посыльные и поэт в бурых одеждах.
Слуга повел его через сад к скромному жилищу самого могущественного человека на свете. Маати вспомнил их последнюю встречу: обвинения, издевку и жгучий сарказм дая-кво, свою гордую уверенность, которая раскрошилась и истаяла, словно сахарный замок под дождем. Маати встряхнулся: дай-кво едва ли позвал его затем, чтобы подвергнуть прошлому унижению.
«Да, для унижения будут новые поводы, — раздался тихий шепот в уголке сознания Маати. — Даже не надейся, что справишься с будущим, если пережил прошлое. Все так думают, и все ошибаются».
Слуга встал перед инкрустированной ильмом и дубом дверью, которая вела, как помнил Маати, в комнату для встреч. Посыльный дважды царапнул по двери, объявляя об их приходе, потом открыл ее и жестом пригласил Маати внутрь. Маати глубоко вдохнул, как перед прыжком с утеса на мелководье, и вошел.
Дай-кво сидел за столом. Полысел он уже тогда, когда Маати впервые его увидел — двадцать три года назад. В то время дая-кво звали Тахи-кво, и он был всего лишь более строгим из двух учителей, которые просеивали знатных отпрысков в поисках будущих поэтов. С тех пор его брови совсем побелели, морщины вокруг рта стали резче, но черные глаза остались такими же ясными.
В комнате оказалось еще двое незнакомцев. Один, худощавый, сидел за столом напротив дая-кво. Его одежды были темно-синими с золотом; затянутые в хвост волосы не скрывали седых висков, бородку словно припорошил снег. Второй, погрузнее — мышцы, заплывшие жиром, решил Маати, — поставил стоптанный сапог на широкий подоконник и смотрел на сад. Этот мужчина был в одеждах песочного цвета. Когда открылась дверь, он повернулся к Маати, и тот увидел, что его чисто выбритый подбородок слегка обрюзг. В обоих лицах Маати заметил что-то знакомое.