"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Завидую тебе, — вздохнул Маати. — Да ты и сам догадываешься, правда?
— Хочешь так же болтаться в неопределенности и не знать, на что будешь жить в следующие полгода?
— Да, — сказал Маати. — Наверное, хочу. У тебя есть друзья. Есть свой угол. Всякие возможности. И…
— И?
Даже в темноте было видно, как Маати покраснел. Отвечая, он принял позу извинения.
— У тебя есть Лиат, — сказал Маати. — Она очень красивая.
— Что верно, то верно. Но при дворе много женщин, а ты — ученик поэта. Должны быть такие, кто захочет с тобой встречаться.
— Они, может, и есть. Хотя… я их не понимаю. У меня не было знакомых девочек — ни в школе, ни после, у дая-кво. Они какие-то не такие.
— Да уж, — согласился Ота. — Это точно.
Лиат. С тех пор, как они побывали на аудиенции у хая, их совместные ночи можно было по пальцам пересчитать. С тех пор, как Маати его нашел, она была так занята приготовлением островитянки Мадж к скорбному торгу, что перестала с ним спорить, но по ее молчанию Ота чувствовал: что-то назревает.
— С Лиат все совсем не так гладко, — произнес он, сам удивляясь, что признал это. Маати с трудом выпрямился. Его озабоченность выглядела почти смешной. Мальчик изобразил вопрос. Ота принял позу непонимания происходящего, но почти тотчас опустил руки.
— Дело не в ней. Я сам… по-моему, я от нее отдаляюсь.
— Почему? — поразился Маати.
Ота недоумевал, как этот разговор вообще начался. У Маати был талант подбивать его на обсуждение тем, которые он не решался даже обдумывать. Видно, дело в том, что у него наконец появился понимающий слушатель: тот, кто знал, кем он был, кто пережил почти те же невзгоды и радости.
— Я ей не говорил. О том, кто я есть. Думаешь… скажи, ты бы смог любить кого-нибудь, не доверяя?
— Жизнь полна странностей, Ота-кво. — Маати вдруг заговорил не по годам умно и печально. — Если бы нам пришлось ждать тех, кто достоин доверия, может, и любить было бы некого.
На некоторое время оба замолкли. Потом Маати поднялся.
— Пойду возьму себе воды. И заодно поищу, где отлить своей, — бодро сказал он. Ота улыбнулся.
— Тогда нам пора.
Маати изобразил позу согласия и сожаления, потом прошел вперед на более-менее твердых ногах. Ота встал и потянулся, разгоняя кровь. На скамью, где они сидели, Ота швырнул одну полоску серебра. Этого с лихвой хватало, чтобы оплатить съеденное и выпитое — вино, хлеб, сыр. Когда Маати вернулся, они взяли курс на север, в сторону дворца. По городу разливался голубоватый лунный свет, и только фонари у ворот да жаровни огнедержцев добавляли к нему пятна теплых тонов. Крики ночных птиц, стрекотание сверчков и голоса городских жителей из тех, кто еще не лег спать, сопровождали их в пути.
Все вокруг было знакомо, как собственная постель или запах моря, однако же рядом с Маати многое изменилось. Почти треть жизни Ота провел в Сарайкете. Выучил изгибы его улиц, узнал, каким огнедержцам стоит доверять, а каких можно купить, какие чайные обслуживают всех без разбора, а какие приберегают лучшее для знатных гостей. А еще он определил свое место в этом мире и не вспоминал о нем, как не вспоминал, что дышит. Только с Маати было иначе.
Мальчик дал ему взглянуть на мир по-новому, будто в первый раз. На город, на улицы, на Лиат, на себя. Особенно на себя. Теперь то, что казалось ему мерилом успеха — знать город, оставаясь незаметным — стало пресным, пустым. И как он раньше этого не сознавал?
Вдобавок в голове у него роились и всплывали воспоминания — бессвязные обрывки детства и дошкольной поры, которые он считал забытыми. Было в них лицо с темными волосами и бородой — отцовское, наверное; женщина, которая пела и купала его, поднимая одной рукой. Ота не помнил, кем она ему доводилась, матерью, сестрой или нянькой. Но еще был огонь в очаге и медная ванна-бочка, на которую он ребенком смотрел с восторгом и любопытством.
В мелькании дней и ночей ему на память стали приходить другие смутные образы. Он вспомнил, как мать незаметно от отца сунула ему в вещи тряпичного зайца. Как какой-то мальчик постарше — брат, должно быть — кричал, что нечестно отправлять Оту из дома, а он при этом чувствовал себя виноватым за возникшую ссору. Вспомнил имя «Ойин Фрей» и старика с длинной седой бородой, что стучал в барабан и пел, но так ли его звали и кем он был, осталось тайной.
 
Трудно было сказать, какие из воспоминаний правдивы, а какие он сочинил сам. Интересно, думал Ота, если вернуться в те края, далеко на север, поведут ли его эти призраки воспоминаний по давно забытым тропам — например, из детской до кухни, а оттуда к подземному ходу — или запутают, подобно болотным огням?
Вспоминал он и школу — косой взгляд Тахи-кво, свист лакированной розги… Все это Ота гнал из памяти. Гнал мальчишку, что терпел боль и унижение, и бежал сам, точно одержимый. Мучимый тем, кем он мог быть и не стал.
— Кажется, я тебя расстроил, Ота-кво, — тихо вымолвил Маати.
Ота обернулся, вопросительно сложив руки. Маати наморщил лоб и потупился.
— Ты молчал всю дорогу от чайной, — пояснил он. — Если я вел себя бестактно…
Ота рассмеялся, чем отчасти его успокоил. Повинуясь порыву, старший юноша обнял Маати за плечи, как друг или брат.
— Прости. Похоже, у меня так со всеми выходит в последние дни. Нет, Маати-кя, я не расстроился. Просто ты заставил меня задуматься, а я отвык. Да и, признаться, устал страшно.
— Можешь переночевать у поэта, если не хочешь в бараки. Там, на нижнем этаже, есть отличная кушетка…
— Нет, — ответил Ота. — Если лишу Мухатию-тя повода отбранить меня утром, к полудню он просто взбеленится.
Маати изобразил понимание с оттенком печали и тоже обнял Оту за плечи. Так они и пошли дальше, то шутя, то грустя о былом — совсем, как вчера. Маати уже лучше находил дорогу в городе, и хотя путь он выбрал не самый короткий, Ота позволил ему вести обоих. Приближаясь к статуе императора Атами у перекрестка трех дорог, он думал, каково было бы иметь младшего брата.
— Ота, — окликнул Маати, внезапно замедляя шаг. — Гляди-ка: знакомый тип. Вон тот, в накидке.
Ота посмотрел ему через плечо. Какой-то человек шел на восток, удаляясь от них. Один, без провожатых. Маати подметил верно: это был тот же, что спал за столиком в чайной, или притворялся, что спит. Ота шагнул в сторону, засучивая рукава на случай драки. Дворцовых обитателей, бывало, выслеживали в надежде на поживу.
— Идем со мной, — сказал Ота и вышел на середину перекрестка, где сходились три дороги. Сверху из темноты понуро взирал император Атами. Ота медленно обернулся, разглядывая каждую улицу, каждый дом.
— Ота-кво, — с сомнением начал Маати. — Он что, за нами следил?
Вокруг никого не было, кроме удаляющейся фигуры чересчур знакомого мужчины. Ота сосчитал двадцать вздохов, но больше никто не появился. Тени замерли. Ночь была безлюдной.
— Возможно, — ответил он. — Вероятно. Не знаю. Не будем задерживаться. Заметишь что-нибудь — скажи.
Остаток пути до дворца Ота выбирал самые широкие улицы, чтобы сразу засечь приближение чужаков. Он был готов, если придется, послать Маати за помощью, а самому задержать нападающих. Правда, такое сработало бы лишь с парой врагов, и то без ножей. Однако больше ничего не случилось, и Маати благополучно пожелал ему доброй ночи.
Когда Ота добрался к себе в бараки, страх прошел, зато навалилась жуткая усталость. Он рухнул на койку и задернул полог. Его будто распластало на грубых холщовых простынях. Однако, несмотря на утомление и убаюкивающий храп товарищей, сон все не шел. Ота в уме перебирал одну напасть за другой: кто-то за ними следил и, возможно, до сих пор следит за Маати; срок кабалы подходит к концу, а с рассветом он от усталости не сможет встать на работу; Лиат до сих пор не знает о его прошлом. Как только он сосредоточивался на одной мысли, его тут же отвлекала другая, и так далее. В этой путанице Ота сам не заметил, как заснул.