"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Но как я могу приспособиться к этому? — спросила Эя. — Чем отличается слабеющее бедро старика от ушибленного бедра юной девушки? Степенью повреждения?
— Умыслом, — сказал Маати и коснулся линии символов. Его палец пробежал по чернильным строчкам, время от времени останавливаясь. Он чувствовал, что Эя внимательно смотрит на него. — Здесь. Измени «ки» на «тояки». Раны бывают либо умышленные, либо случайные. «Тояки» включает оба смысла.
— Не вижу разницы, — сказала Эя.
— «Ки» также включает нюанс надлежащего функционирования, — сказал Маати. — Поведения, которое не является несчастным случаем или сознательным намерением, но продуктом структуры. Если ты его уберешь…
Он облизал губы, пальцы зависли в воздухе над страницей. Однажды, много лет назад, его попросили объяснить, почему поэтов называют поэтами. Он смутно помнил свой ответ. На самом деле пленение является тщательным синтезом значения и намерения, который создатели или ткачи мыслей считают подходящим. Это и был настоящий ответ, если не заходить слишком далеко.
И, иногда, грамматика пленения может сказать что-то неожиданное. Что-то наполовину знакомое или наполовину признанное. Его коснулась глубокая печаль.
— Видишь ли, Эя-тя, — тихо сказал он, — времени суждено проходить. И миру суждено меняться. Когда люди тают и умирают, это не отклонение. Так устроен мир.
Он коснулся символа «ки».
— И здесь, — сказал он, — ты должна подчеркнуть это различие.
Эя какое-то время молчала, потом вынула из рукава перо и маленький серебряный ящичек с чернилами. С мягким скрипом, еще более нежным, чем шум дождя по листьям, она добавила строчки, исправлявшие пленение.
— Значит ты приняла мой довод? — спросил Маати.
— Я должна, — ответила Эя. — Поэтому мы здесь, верно? Неплодная не добавила ничего в мир, она только нарушила путь, которым человечество обновляет себя. Я видела достаточно закатов и смертей, и знаю их настоящее место. Я здесь не для того, чтобы остановить время или смерть, но восстановить равновесие, дать возможность появиться новым поколениям.
Маати кивнул. Через какое-то время Эя опять заговорила, усталым голосом.
— Мне не хватает его, — сказала она, имея в виду отца. — Последний раз, когда я видела его, он выглядел таким старым. Я все еще могу представить его себе с темными волосами. Он уже много лет не такой, но в моей душе он не изменился.
— Мы все делаем правильно, — сказал Маати голосом, мало отличающимся от шепота.
— Не сомневаюсь, — сказала Эя. — Он повернулся спиной к поколению женщин, словно их страданий не существует. Место любящих жен должны занять постельные рабыни, и он сделает это с сотнями тысяч, если у него получится. Он собирается раздавать женщин, как тюки с хлопком. Я ненавижу все в этой схеме, но мне его не хватает.
— Мне тоже, — сказал Маати.
— И ты ненавидишь его, — сказала она. В этой комнате не было места для полуправды.
— Да, — признался Маати.
Сегодня на ужин была пара перепелов, которых поймала Большая Кае. Вкусное и нежное мясо. Маати сидел во главе длинного стола — Ванджит и Ясность-Зрения на дальнем конце — и общипывал нежные косточки. Маленькая Кае и Ирит что-то щебетали радостными голосами, Ашти Бег ела с мрачным и `серьезным лицом. Эя тоже казалась подавленной, но, быть может, потому, что думала о пленении. Ужин, казалось, будет длиться вечно, и он удивился, когда Ашти Бег собрала тарелки и разговор перешел на распределение обязанностей по уборке.
— Не думаю, что могу, — сказала Ванджит извиняющимся голосом. — Мне кажется, что надо поменять очередь.
— В последний раз мы тебя пропустили, если ты это имеешь в виду, — сказала Ашти Бег. — Даже не знаю, было ли это согласием ждать, когда ты освободишься.
В голосе более старшей женщины был смех, но были и зубы. Маленькая Кае натянуто улыбнулась и уставилась на стол. Маати подумал, что, если бы он не отвлекся, то мог бы увидеть признаки скандала до того, как тот начался.
— Тем не менее я не думаю, что могу, — твердо сказала Ванджит, не поднимаясь со стула. Существо на ее бедре смотрело то на поэта, то на Ашти Бег, словно было в восторге.
 
— Я, кажется, говорила, что моя мать поддерживала порядок в доме даже тогда, когда на ее бедре сидел ребенок, — сказала Ашти Бег. — Но она всегда была невероятно талантлива.
— У меня на бедре сидит андат, — сказала Ванджит. — И это работа посложнее, чем мыть тарелки. Маати-кво, при дворе поэтов освобождали от других обязанностей, верно?
— Самого последнего отпрыска утхайемца освобождают от других обязанностей, — сказала Ашти Бег прежде, чем Маати сумел сформулировать ответ. — Потому что это двор. Потому что там некоторые люди ставят себя выше других.
Воздух внезапно сгустился. Маати встал, не зная, что сказать. Его спас внезапный щебет Ирит:
— О, это сущая ерунда. Нет нужды беспокоить Ванджит-тя. Я буду счастлива помыть тарелки вместо нее. Нет, Ванджит-тя, не возражай. Ты не должна напрягаться, если чувствуешь, что не можешь этого делать.
Последние слова она произнесла, повысив интонацию, словно они были вопросом. Маати кивнул, словно что-то решил, и вышел из зала. Ванджит молча последовала за ним, потом, вместе со своей маленькой ношей, вышла в боковой зал и оттуда в сады. Маати слышал голоса остальных, пока они занимались остатками двух маленьких птиц.
Потом они встретились, как обычно, сели тесным кружком и стали обсуждать основные моменты пленения андата. Не было и следа ссоры; Ванджит и Ашти Бег общались друг с другом с обычной добротой и уважением. Эя объясняла разницу между случаем, намерением и следствием структуры Ирит и Маленькой Кае и, по мнению Маати, убеждала себя. Освещенные теплым и мягким светом фонарей, они говорили ни о чем. И в конце искренне смеялись.
Это был хороший вечер, но, идя к себе в комнату, Маати чувствовал беспокойство и не мог сказать, почему. Что-то связанное с Ота-кво, Эей, Ванджит и Ясностью-Зрения. С гальтами и его собственным тревожащим и неожиданным проникновением в суть природы времени и упадка.
Он открыл книгу и прочитал собственные строчки, освещенные ночной свечой. Даже его почерк улучшился, с тех пор, как Ванджит исправила его зрение. Более старые записи были… не неразборчивыми, нет. Но не такими четкими. Это были записи, сделанные стариком. А сейчас он пишет совсем иначе. Он взял перо, коснулся кончиком чернильного бруска, но в сознании не возникли отточенные формулировки.
Он промокнул перо и отложил книгу в сторону. Где-то далеко на юге Ота ужинает с человеком, который разрушил Хайем. Потом он будет спать на шелковых простынях и пить вино из пиал, сделанных из чеканного золота; а здесь, на сухих равнинах, его дочь готовится рискнуть жизнью и исправить то, что он сделал.
То, что они сделали вместе. Ота, Семай и сам Маати. Один заполз в кровать с врагом, другой сбежал и скрывает лицо. И только Маати пытается восстановить мир. Успех Ванджит означает, что у них есть шансы на победу. Однако страх Эи напомнил ему, что дело еще не сделано.
Он пошел по коридорам в ближайшую темноту. Только свечи и полумесяц освещали его дорогу. И не удивился, когда увидел Ванджит, в одиночестве сидевшую в садах. В отличие от дворика, в котором они говорили раньше, сады были мрачными и пустыми. Он и женщины появились слишком поздно, чтобы можно было что-то посеять. Еду Эя привозила из Патая, и у них не было свободных рук, которые когда-то поддерживали школу. Природа вторглась за высокие каменные стены, юные деревца зеленели и тучнели там, где Маати сеял горох и собирал стручки.
Она услышала, как он приближается и взглянула через плечо. Она задвигалась, поправила одежду и Маати увидел маленькие черные глаза андата, появившиеся из складок хлопка. Она нянчила его. На мгновение это поразило Маати, хотя, поразмыслив, он понял, что не должен был удивляться. Андат, конечно, не нуждался в молоке, но был продуктом мышления Ванджит. Размягченный Камень участвовал в настольной игре с камнями. Три Как Одно была без ума от узлов. Здесь же, как никогда ранее в истории, связь между женщиной-поэтом и андатом невероятно похожа на связь между матерью и ребенком. Маати решил, что нянченье — физическое выражение этой связи.