"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Они все собрались в маленькой гостиной, которая когда-то учительской. Ирит и Большая Кае сидели у окна, из которого Маати глядел на сад, когда его, еще ребенка, вызывал Тахи-кво. Лысый и подлый Тахи-кво, который не узнал бы этот новый мир — женщины изучают ремесло поэта в его собственных комнатах, поэты почти исчезли из мира, а гальты станут знатью в новой, дребезжащей, печальной и спотыкающейся на все ноги Империи. Ничто не осталось таким, как было. Все изменилось.
Ванджит, сидевшая скрестив ноги у решетки очага, улыбнулась ему. Маати принял позу приветствия и осторожно опустился рядом ней. Ирит и Большая Кае посмотрели на него, их глаза были полны любопытства и, возможно, зависти, но они остались верны своему окну и своему разговору. Ванджит протянула ему миску с вареной пшеницей и изюмом, но Маати принял позу, которая благодарила и отказывала. Потом, однако, передумал, взял горсточку и сунул в рот. Зерна оказались вкусными и солеными, а также подсластенными фруктами и медом. Ванджит улыбнулась ему, но улыбка не сумела добраться до ее глаз.
— Я посмотрел твою работу. Твою и Эи-тя, — сказал он. — Интересно.
Ванджит посмотрела вниз, поставив миску на каменный пол рядом с собой. После мгновения колебаний, ее руки сложились в позу, которая приглашала его оценить работу.
— Я… — начал Маати, потом закашлялся и посмотрел мимо Ирит и Большой Кае, на ничем не примечательное западное небо, блестящее и голубое. — Я не хочу торопить это. И я бы не хотел увидеть никого из вас, платящих цену за неудачу.
Ее рот затвердел, брови поднялись, словно она задала вопрос. Но она не сказала ничего.
— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он. — Ты видела всех тех женщин, которых мы потеряли. Ты знаешь опасность.
— Я хочу этого, Маати-кво. Я хочу попытаться. И… и я не знаю, сколько еще я могу ждать, — ответила она, подняла глаза и посмотрела на него. — Это мое время. Я должна попробовать очень скоро или, мне кажется, никогда не решусь.
— Если у тебя есть сомнения…
— Никаких сомнений. Только небольшое разочарование, время от времени. Вы можете забрать его от меня. Если разрешите мне попробовать. — Маати начал был говорить, но девушка продолжала, подняв голос и заговорив быстрее, словно боялась того, что он может сказать. — Я видела смерть. Не могу сказать, что я не боюсь ее, но я не настолько боюсь, чтобы не рискнуть. Если это так называется.
— Не думаю, что ты боишься, — сказал он.
— И я помогала хоронить Амнит. Я знаю как может выглядеть цена. Но я похоронила мать, брата и его дочь, и никто из них не умер во имя какого-то дела. Они просто находились на улице, когда Удун пал. — Она пожала плечами. — Мы все умрем когда-нибудь, Маати-кво. Рискнуть как можно скорее и во имя благой цели лучше, чем жить безопасно и без всякого смысла. Верно?
Храбрая девочка. Такая храбрая девочка. Потерять так много, такой молодой, и все равно остаться сильной, готовой рискнуть, готовой пленить. Маати почувствовал слезы в глазах и заставил себя улыбнуться.
— Мы выбрали его для вас, — сказала она. — Ясность-Зрения. Я знаю, для вас иногда трудно читать, вот Эя и я подумали… если мы сможем помочь…
Маати положил руку на ее, сердце болело, как от радости, так и от страха. Ванджит уже плакала, слегка. Он слышал голоса, долетавшие из коридора. Эя и Ашти Бег. Ирит и Большая Кае молчали. Он был уверен, что они смотрят на них. Ему было все равно.
— Мы будет очень осторожны, — сказал он. — И мы сделаем свое дело.
Ее улыбка затмила солнце. Маати кивнул; да, они попытаются пленить. Да, Ванджит будет первой женщиной в истории, которая удержит андата, или следующей жертвой из его студенток.
  
Глава 7
 
— Нет, черт побери, я ничего не буду запрещать ей. У девицы спина тверже, чем у нас всех, вместе взятых. Мы можем учиться у нее, — сказал Фаррер Дасин, высоко и гордо вздернув подбородок и сложив руки перед собой. Пока он говорил все остальное, Оте стало ясно, что Фаррер имел в виду гальтов. Дворы Хайема, города и люди империи Оты, все они не были частью "мы"; они были на расстоянии, они были врагами.
 
Шесть членов Верховного Совета сидели за широким мраморным столом вместе с Баласаром Джайсом и Иссандрой Дасин. Напротив них сидели Ота, Данат и представители четырех высших семей утхайема. Ота хотел бы рассеять каждую сторону среди другой, а не делить стол, как поле битвы. Или сделать группу поменьше. Если бы остались только он, Фаррер и Иссандра, тогда еще был бы шанс.
Ану, девушку, воткнувшую палку в этот политический улей, не пригласили и не были бы рады видеть.
— Соглашения все еще действуют, — сказал Баласар. — Мы не можем разорвать их из-за какого-то каприза.
— Да, Дасин-тя. Соглашения подписаны, — сказал один из утхайемцев. — Неужели гальты считают, что любое соглашение может быть недействительным, если дочь одного из подписавших возражает?
— Это не то, что произошло, — сказал советник, сидевший справа от Фаррера. — У нас дел невпроворот и без преувеличений.
И это началось опять, голоса поднялись, одни заглушали другие, без всякого эффекта, пустопорожняя болтовня. Ота не стал добавлять шума; он откинулся на спинку стула и стал наблюдать. Он внимательно изучил сводчатый потолок, покрытый синими и золотыми плитками, и скользящие деревянные шторы. Он понял, чем пахнет воздух: миндаль в сахарной глазури. Он попытался расслышать другие звуки, а не только болтовню советников и его утхайемцев, и услышал ветер, шелестевший в верхушках деревьев. Потом, медленно, он опять осознал, что происходит перед ним. Старый трюк, которому он выучился, работая посыльным: отойти на полшага от места, где он находится, и посмотреть, как люди движутся и держат себя, с каким выражением лица молчат и с каким говорят. Часто это могло сказать больше, чем слова. И он увидел три интересные подробности.
Во-первых, за столом молчал не только он. Иссандра Дасин откинулась за спинку стула, ее глаза глядели вдаль. Выражение лица говорило об истощении и едва скрытой печали, дополнение к самоубийственному удовольствию мужа. Данат также молчал, но он так наклонился вперед, словно пытался услышать каждую фразу, которая трепетала в тяжелом воздухе. Он легко мог бы выпить реку.
Во-вторых, Ота увидел, что обе части разрозненны. Гальты напротив представляли диапазон от вызывающего до примирительного, утхайемцы — от гневного до испуганного. Снаружи творилось то же самое. Дворцы, чайные, бани и перекрестки — весь Сарайкет наполнили соглашения и переговоры, внезапно и жестоко ставшие неуверенными. Он вспомнил, как его дочь однажды сказала, что дважды вскрытая рана оставляет самый глубокий шрам.
И в-третьих — возможно менее интересно — стало ясно, что он зря тратит время.
— Друзья, — сказал Ота. Потом опять, громче: — Друзья!
Медленно, но стол замолчал.
— Утро было трудным, — сказал он. — Надо отдохнуть и подумать о том, что было сказано.
Но что было сказано, он не добавил.
Раздался гул одобрения, если не полного согласия. Пока они уходили, Ота принял позу благодарности, каждому мужчине и каждой женщине, даже Фарреру Дасину, к которому чувствовал очень мало теплых чувств. Ота отпустил и слуг, так что вскоре он и Данат остались одни. Без столпотворения голосов зал заседаний показался большим и странно заброшенным.
— Ну, — сказал его сын, опираясь на стол. На нем было надето то же самое платье, что и вчера, во время неудавшейся церемонии. И даже одежда выглядела усталой. — Что будем делать?
Ота неторопливо почесал руку и попытался сосредоточиться. Спина болела, внутри было отчетливое беспокойство, которое предвещало бессонную и неприятную ночь. Он вздохнул.
— Прежде всего мне кажется, что я идиот, — сказал Ота. — Я должен был написать дочерям, а не только женам. Я забыл, насколько отличается их мир. И твой мир.
Данат принял позу, которая просила уточнения. Ота встал и потянулся. Спине лучше не стало.