"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Нам надо снова устроить пир в саду, — предложила Эя. — С вами и с дядей Маати. Лоя-тя тоже мог бы придти, но ведь он — слуга.
У Лиат вспыхнули щеки, но кривая усмешка лекаря подсказала ей, что его ставят в такое положение уже не в первый раз.
— Пожалуй, с пирами стоит подождать хотя бы денек, — заметил он. — Ты не забыла, что у Лиат-тя болит голова?
— Знаю, — нетерпеливо отмахнулась Эя. — Я и говорила про завтра.
— Предложение заманчивое, — сказала Лиат. — Я поговорю с Маати.
— Эя-тя, принеси, пожалуйста, жесткие щетки и помой их, — попросил лекарь. — Тамия нас уже заждался.
Взмах — Эя сложила руки в жесте послушания и была такова. Лиат заметила в глазах врача ласковую улыбку. Он покачал головой.
— Она как вихрь! Да, насчет порошка. Я забыл сказать, он может вызвать привыкание. Не принимайте его чаще, чем раз в неделю. Если боль вернется, приходите, попробуем что-нибудь еще.
— Уверена, что и это поможет, — сказала Лиат, вставая. — Спасибо вам. За Эю.
— Наука ей пригодится, — пожал плечами лекарь. — Ее отец уехал смерти навстречу, мать и друг, поэт, слишком заняты заботами о целом городе, а за ней и присмотреть некому. Так у нее хотя бы есть, чем отвлечься. Пусть она иногда меня отвлекает, разве можно ее прогнать?
Сердце Лиат застыло куском свинца. Улыбка соскользнула с губ лекаря, и за маской спокойствия на миг проступил ужас. Он заговорил снова, медленно роняя серые, точно камень, слова.
— В конце концов, кто знает… Может, нам пора научить детей, как ухаживать за умирающими.
Маати потер глаза тыльной стороной ладони, сощурился и поморгал. Мир стал похож на собрание размытых пятен: лужайка с высокой травой, на которой они отдыхали, превратилась в сплошной лист зеленой рисовой бумаги, дальше длинными штрихами темнели великие башни, а между ними проглядывало голубое небо. Глаза будто застил туман, только он был цветной, а не серый. Маати поморгал еще, и картина стала отчетливей.
— Долго я спал? — спросил он.
— Порядочно, милый, — ответила Лиат. — А я бы и еще поспала. Боги свидетели, сегодня ночью нам с тобой отдохнуть не удалось.
Солнце почти достигло зенита. В траве прятались лакированные коробочки с остатками завтрака. Половина дня прошла. Лиат сказала правду. Ночью он почти не сомкнул глаз — поздно лег, рано встал, спал плохо. Теперь ночное бдение мстило болью в спине и шее и тяжелыми веками.
— А куда Эя ушла?
— Назад во дворцы. Думаю, вернулась к своим лекарям. Я хотела тебя разбудить, чтобы вы попрощались, но она решила, тебе лучше отдохнуть. — Лиат улыбнулась. — Сказала, что сон восполняет силы. Кто бы мог подумать, что она начнет вворачивать такие словечки? Заговорила, как настоящая ученица лекаря.
Маати хмыкнул. Поначалу он был против завтрака в саду, но Эю поддержал Семай. Отдохнув как следует, за полдня можно сделать работу, с которой усталому и сломленному не справиться и за день. Его и сейчас тянуло в библиотеку: к свиткам и рукописям, которые без конца перечитывал, вощеным дощечкам, на которых писал свои заметки, стирал и принимался писать сызнова. Однако не мог же он отказать Эе. Слишком непостоянна была ее привязанность, слишком дорога.
Лиат обвила его руку своей и положила голову ему на плечо. От нее пахло травой и вишневым пирогом, яблоками и мускусом. Не думая, он чмокнул ее в макушку, словно бы так и делал всегда. Словно бы целая жизнь не прошла с тех пор, как они расстались.
— Как дела с работой? — спросила она.
— Неважно. У нас есть с чего начать, но записки Семая — это всего лишь основы. Их писал ученик, едва покинувший школу. Я понимаю, тогда он считал их откровениями, только сейчас от них мало пользы. И…
— И?
Маати вздохнул. Теперь он хорошо видел башни. И травинки стояли раздельно.
— Семай никогда не отличался особой изобретательностью. Вот почему ему поручили принять чужого андата, а не пленить нового. И я не лучше.
— Тебе дали такое же задание.
— Семай умен. Да и я неглуп, если на то пошло. Но мы преемники. Нам нужны советы того, кто выполнил пленение от начала и до конца. Того, чей ум острее нашего.
 
Вокруг башен парили птицы. Черные, серые и белые пылинки. Они описывали круги в такой гармонии, будто ими управлял единый разум. Маати представил, что слышит их крики.
— А что если научить кого-то? Ведь у тебя целый город, выбирай кого хочешь.
— Времени нет, — сказал Маати.
Он хотел добавить, что даже если бы время нашлось, он все равно не спешил бы никого учить. Андат — слишком опасное и мощное оружие, чтобы доверить его тому, кто слаб сердцем и не отличается здравомыслием. На этом и строилась вся его жизнь, жизнь Семая и самого дая-кво. Так и выбирали поэтов, делая из мальчиков, брошенных родителями, самых почитаемых людей в мире. И все-таки решимость изменила Маати. Он подумал, что если бы нашелся кто-то подходящий, он доверил бы ему силу. Только бы вернуть воинов с поля боя и восстановить прежний мир. Ради этого рисковать стоило.
— А вдруг приедет еще кто-то из поэтов? — предположила Лиат, но голос у нее был усталый и тихий.
— Ты уже не надеешься на дая-кво?
Она улыбнулась.
— Надеюсь? Да, я надеюсь. Но не верю. Гальты знают, каковы ставки. Если мы не пленим андата, все города падут. Если пленим, уничтожим Гальт и всех его жителей. Ни от них, ни от нас пощады ждать не стоит.
— Как-то там Ота-кво и Найит?
Лиат посмотрела на него, и Маати кивнул. Он знал, что у нее на сердце такой же тяжелый камень.
— С ними ничего не случится, — сказала она, убеждая саму себя, как и он раньше. — В битвах всегда гибнут пешие, правда ведь? Полководцы остаются в живых. Он спасет Найита. Он обещал.
— А может, и битвы не будет. Они проскочат раньше гальтов и успеют вернуться. Тогда мы вообще никого не потеряем.
— Ну да, и луна свалится с неба прямо в пиалу, — покачала головой она. — Хорошо бы, если так. Для нас хорошо. Не для гальтов.
— Тебя волнует их судьба?
— А что в этом такого?
— Ты же просила убить их всех.
— Да, просила. Не знаю, что изменилось. Наверное, все из-за моего мальчика. Когда хочешь истребить целый народ, особенно думать не о чем. Беда приходит, когда начинаешь чувствовать. Я не знаю, зачем нам все это. Зачем все это им. Как ты считаешь, если мы отдадим все золото и серебро и поклянемся никогда не пленять андатов, они оставят наших детей в живых?
Он только вдох спустя понял, что она ждет ответа. И задумался.
— Нет, — ответил он. — Не оставят.
— Я тоже на это не надеюсь. Но как хорошо было бы! Только представь, что не приходится выбирать между их детьми и нашими.
— В том мире жилось бы лучше, чем здесь.
Будто сговорившись, они дружно переменили тему. Стали обсуждать заготовку припасов и смену сезонов, увлечение Эи лекарским ремеслом, маленькие подвиги женщин утхайема, оставшихся без мужей. Когда пришло время уходить, Маати нехотя поднялся на ноги. С тех пор как он проснулся, солнце скатилось по небу на две с половиной ладони. По земле протянулись тени. На обратном пути в библиотеку Лиат и Маати сначала держались за руки, потом просто шли рядом. Они вошли на знакомые тропинки. Брусчатка сменилась песком, песок — толченым гравием, сверкающим, как снег. На сердце у Маати становилось все тяжелей.
— Зайди, если хочешь, — пригласил он Лиат, когда они добрались до широких дверей библиотеки.
Вместо ответа она чмокнула его в губы, нежно пожала руку и направилась к себе. Он вздохнул и, переваливаясь, поднялся по ступенькам.
Семай сидел на низкой кушетке. Перед ним лежали три развернутых свитка.
— Кажется, я что-то раскопал, — сообщил он. — В записях Маната-кво упоминается грамматическая структура под названием «тройственный смысл». Если мы найдем ее описание, тогда, быть может, слова пленения зазвучат по-новому.
— Не зазвучат, — охладил его пыл Маати. — Если я правильно помню, все три символа требуют единства. Нельзя нарушить связь между ними.