"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Мне нужно к Данату. Я еще не заглядывал к нему. Пойдешь со мной?
— Он давно спит, милый. Мы с Эей зашли к нему по дороге сюда. Он не проснется до утра. А тебе придется найти для него другие истории. Все, что ты у него оставил, он сам прочитал. Если так пойдет и дальше, у нас ученый вырастет.
Ота кивнул и мысленно отмахнулся от упреков совести: услышав, что Данат спит, он почувствовал облегчение. Одной заботой стало меньше, пусть она была важнее всех прочих. К тому же у него остался день. По крайней мере, еще один.
— Как он?
— Цвет лица уже лучше. Правда, пока слаб. Жар прошел. По-прежнему кашляет. Не знаю, как будет дальше. И никто не знает.
— Он выдержит путешествие?
Киян развернулась к нему. Взгляд забегал по его лицу, как будто Ота был книгой, которую она пыталась прочитать. Руки замерли в позе вопроса.
— Я тут думаю о том, что вам делать.
— Если тебя убьют? — По голосу стало ясно, что она тоже об этом думала.
— Шахты. Если я не вернусь, бегите в шахты на севере. Семай поедет с вами, он знает их лучше всех. Возьми детей и столько золота, сколько сможешь увезти. Отправляйтесь в Западные земли. Где-то там служит Синдзя с отрядом. Они о тебе позаботятся.
— Ты посылаешь меня к нему? — тихо спросила Киян.
— Только если не вернусь.
— Ты вернешься.
— На всякий случай…
— На всякий случай, — согласилась Киян, взяла его за руку и добавила: — Между нами ничего не было. Мы с ним не…
Ота положил палец ей на губы, и она умолкла. Слезы стояли в его глазах, в ее глазах.
— Давай не будем начинать снова, — попросил Ота.
— Можно уехать всем вместе. Вчетвером. Запряжем самых быстрых лошадей…
— И поселимся у моря на Бакте, — продолжил Ота. — Мне нельзя уехать. Я должен защитить город.
— Понимаю. Но мне все равно нужно было предложить.
Ота опустил глаза. Он и не замечал, как постарели у него руки. Пальцы стали узловатыми, кожа потеряла упругость. Нет, это были еще не старческие руки, но уже и не руки юноши.
— Как странно, — задумчиво произнес он. — Столько лет я тянул эту лямку, столько мечтал о свободе. А сейчас, когда приходится тяжелей всего, когда рискую самым дорогим, оказывается, я не хочу ничего бросать. Как-то раз один человек мне сказал, что если есть выбор — сжать раскаленный уголь в руке или погубить целый город, — будешь из последних сил терпеть боль. Всякий порядочный человек так поступил бы на моем месте.
— Не оправдывайся, — сказала Киян.
— Я оправдываюсь?
— Да. Не стоит. Я на тебя не злюсь, и винить себя не за что. Все думают, что ты изменился, а ведь это и есть твое истинное лицо. У тебя не получалось быть хаем Мати, потому что до сих пор в этом не было нужды. Я все понимаю. Просто я сейчас до смерти напугана, любовь моя. Тут уж ничего не поделаешь.
— А вдруг Маати ошибается? Может, гальты сейчас грабят Западные земли, а Размягченный Камень пропал совсем не из-за них. Может, я приеду в селение, а меня там поднимут на смех и отправят восвояси.
— Он не ошибается.
Летнее солнце скрылось за вершинами гор. Огромные камни дворцовых стен потрескивали, отдавая тепло. В воздухе эхом затихшего голоса плавал аромат благовоний и погасших фитилей. По углам лежала тьма, тени словно бы обрели плоть, красные цвета гобеленов пропитались сумраком. Рука Киян лежала в его руке — теплая, слабая.
— Знаю, — ответил Ота.
У дверей в свои покои он приказал слугам не беспокоить его ни под каким видом, разве только ему и его близким будет угрожать страшная опасность — пожар, эпидемия или вражеские полчища. Он предупредил, что не хочет никого видеть, не прочтет ни строчки послания или договора и не желает развлечений. Велел подать скромный ужин и обеспечить им тишину, а уж они с женой решат, как ей распорядиться.
Они сидели и вспоминали — Старого Мани, постоялый двор в Удуне, песни птиц над рекой. Как дочка знатного вельможи прокралась в покои любовника и как он исхитрился вывести ее оттуда. Ота рассказывал истории, которые с ним приключались, когда он служил посыльным в Доме Сиянти и ездил по городам под чужим именем. Она, конечно же, не раз все это слышала. Она знала всю его жизнь.
 
Потом они любили друг друга — внимательно, нежно, неторопливо. Он не упускал ни одного прикосновения, пил запах ее тела, наслаждался каждым движением. Он хотел запомнить ее всю и чувствовал, что Киян тоже пытается сохранить мгновения в памяти, приберегает их, словно пищу — на долгие месяцы, которые наступают, когда с ветки упадет последний лист. Так любят накануне войны, подумал Ота. Страх и страсть, печаль и предчувствие утраты сплетаются в одно. Потом он лежал, обняв ее родное, любимое тело и притворялся, что спит, пока совсем незаметно притворство не стало правдой. Снилось ему, что он ищет белого ворона, которого видели все, кроме него одного, потом — что он бегает с кем-то наперегонки по темным подземным тоннелям Мати, а гонка начинается и кончается у могилы отца. Он проснулся от холодного утреннего света и голоса Киян.
— Любовь моя, — повторила она.
Придя в себя, Ота заморгал и потянулся.
— Тебя хочет видеть один человек. Кажется, вам стоит поговорить.
Ота сел и принял позу вопроса, но Киян лишь кивнула на дверь спальни, пряча улыбку в глазах. Пока слуги не явились его одевать, Ота накинул на голое тело алый халат и, на ходу завязывая шнуры, вышел в главную комнату. На краю стула сидел, зажав руки между коленями, Ашуа Радаани. Лицо у него было мучнисто-белым, и даже драгоценные камни в перстнях и на одежде посверкивали как-то неловко и растерянно.
— Ашуа-тя, — произнес Ота, и тот вскочил, молниеносно изобразив позу приветствия. — Что произошло?
— Высочайший, у меня в Сетани живет брат. Ночью мне доставили от него письмо. Хай Сетани держит все в тайне, но у них пропали поэт и андат. Их давно никто не видел.
— В тот же день, как исчез Размягченный Камень?
— Да, примерно тогда.
Ота кивнул, но не пошевелился и ответной позы не принял. Киян наблюдала за ними, стоя в дверях. В лице у нее смешались торжество и страх.
— Вы дадите мне людей, которых я просил, Ашуа-тя?
— Берите всех, высочайший. Со мной вместе.
— Готовьтесь, мы выезжаем завтра на рассвете. Ждать я никого не буду.
Радаани откланялся. Ота молча смотрел ему вслед. Очень кстати, подумал он. Теперь нужно пустить слух, что Радаани поддержали его. Тогда, возможно, другие дома и семьи изменят свою позицию. Вот бы собрать отряд побольше, да удвоить его…
Тихий смех жены прозвучал так неожиданно, что испугал его. Она по-прежнему стояла в дверях, скрестив руки на груди и улыбаясь нежно и удивленно. Ота поднял руки в жесте вопроса.
— Я только что видела, как хай Мати торжественно принял извинение и клятву верности от своего слуги Радаани. Еще вчера ты был для этого человека досадным недоразумением. А сегодня ты уже герой из легенд Старой Империи. Никогда еще не видела, чтобы судьба у людей менялась так быстро, как у тебя.
— Он просто напуган. Это пройдет, — покачал головой Ота. — Когда угроза минует и жизнь потечет своим чередом, я снова стану растяпой.
— Так не будет, любовь моя. Мир изменился, и назад пути нет, как бы мы ни старались.
— Знаю, но мне проще об этом не вспоминать. Вот когда спасем дая-кво и победим гальтов, тогда и подумаю. Сейчас — не поможет, — сказал Ота и направился в спальню, к постели, которую они делили много лет и разделят по крайней мере еще одну ночь.
Когда он проходил мимо, Киян погладила его по щеке, и Ота повернулся, чтобы поцеловать ее пальцы. Ее глаза уже высохли; его тоже.
  
12
 
— У него такое задание, а я дал ему мало войска! — покачал головой Баласар, шагая мимо людей, лошадей и повозок. Юстин пожал плечами.
Армия снималась с лагеря. Воины сворачивали шатры, грузили их на спины мулов и паровые телеги. Прачки укладывали лохани и камни в сумки, которые таскали на согбенных спинах. Последние из пленных рабов нагружали добычей трюмы последних кораблей, отплывающих в Гальт. В небе, перекликаясь, кружили чайки. Волны рокотали, накатывались и шлепали по высоким стенам набережной. В воздухе пахло соленой свежестью и огнем пожарищ. Однако тревожный, неугомонный ум Баласара блуждал далеко отсюда, на другом конце карты.