"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

Удержал его Юстин, а причиной послужил Синдзя. Баласар знал, что эти двое не доверяют друг другу. Этого стоило ожидать. Однако он недооценил глубину подозрений Юстина. Тот не спускал с хайятского наемника глаз. Он знал все — о встречах Синдзи и поэта, о приказах, которые вожак отдавал своим воинам; о том, как Риаан занервничал после разговора с ним и успокоился, когда побеседовал с Баласаром. Конечно, обвинениями тут и не пахло. Даже Юстин не мог утверждать, что вожак наемников нечист на руку. Он ничем себя не выдал. И все же Юстин с каждым днем все больше верил, что Синдзя замышляет похитить Риаана и вернуть его в Хайем, чтобы выяснить, что поэт сделал и, если получится, все исправить.
Дело, как решил Баласар, было в недостатке воображения. Юстин всегда служил ему верой и правдой. Отправился с ним в проклятые пустоши, поддержал, когда пришлось бороться за право собрать армию и повести ее в этот великий поход. Юстин считал, что на преданности держится мир. Он не мог представить, как человек может служить одному, а потом другому, как не мог представить камень, плывущий по воде. Баласар почти не сомневался в Синдзе Аютани, однако, чтобы успокоить Юстина, согласился его испытать.
На западе еще не погас последний вечерний свет, а шатер Баласара уже раскинулся на вершине холма. Внутри стояли складные кушетки из холста и дерева, маленький письменный стол. По полу были разбросаны тонкие подушки с вышитым на них Гальтским Древом. Угли в жаровне на низких ножках отгоняли вечерний холод. Повсюду качались язычки свечей, которые наполняли воздух лимонным ароматом, отпугивая мошкару. Долина лежала перед Баласаром, как на ладони: костры усеяли ее, точно звезды — ночное небо. Светлячок скользнул под легкий полог и закружил по шатру, не зная, как выбраться наружу; огонек то приближался, то исчезал из вида. В траве светились мириады его собратьев. Это было похоже на сказку, в которой Добрые Соседи нарушили границу между мирами, чтобы присоединиться к людским армиям. Баласар увидел, что к его шатру направляются три тени, и узнал каждого задолго до того, как различил их лица.
Юстин шагал широко, с обманчивой беззаботностью. Вожак наемников двигался осторожно и обдумывал каждый шаг, прежде чем перенести вес тела на другую ногу. Риаан шествовал с напыщенным видом, но ступал нетвердо, как человек, далекий от воинских привычек. Баласар встал, откинул полог и развернул плетеные коврики, подвешенные к верхним перекладинам шатра. Они повисли, чуть слышно шурша и покачиваясь от легкого ветерка. Теперь никто не видел, что происходит внутри.
— Благодарю, что пришли, — сказал Баласар на хайятском.
Синдзя и Риаан изобразили позы, сразу определившие их положение. Наемник принял приветствие старшего по рангу, Риаан снизошел до слуги. Юстин просто кивнул. В углу вдруг вспыхнул необычайно ярким светом и снова исчез светляк. Баласар пригласил их сесть. Все трое, скрестив ноги, устроились на подушках, лежавших на широкой циновке. Баласар выбрал место напротив Синдзи.
— Когда я начал эту войну, — сказал он, подавшись вперед, — я решил, что покончу с господством поэтов и андатов. Находясь в столице, я намеренно допустил, чтобы кое-кто составил ошибочное мнение о моих планах. В мои намерения не входит обременять Риаана-тя еще одним андатом. И точно так же я не хочу, чтобы эту ношу взял на себя какой-либо другой поэт.
Лицо Риаана вытянулось. Он побледнел, всплеснул руками, пытаясь изобразить сразу несколько жестов, но так и не закончил ни одного. Синдзя лишь кивнул, принимая новые сведения, как если бы ему сообщили о перемене погоды.
— Поэтому передо мной стоит неприятная задача, — продолжил Баласар, вытащил из ножен кинжал с толстым лезвием и рукоятью, обернутой выделанной кожей.
Баласар бросил клинок на циновку. Металл переливался отблесками свечей. Риаан так ничего и не понял. Замешательство было написано у него на лбу, угадывалось по его молчанию. Если бы догадался, давно умолял бы о пощаде.
Синдзя глянул на кинжал.
— И вы хотите проверить, хватит ли у меня духа, — произнес он с ленивой усмешкой.
 
— Я не… — воскликнул Риаан. — Вы… Не может быть… Синдзя-кя, ты же не…
Движение вышло легким и точным, как если бы Синдзя прихлопнул муху. Он наклонился, поднял кинжал, метнул его в горло поэта. Послышался хруст, словно разрезали арбуз. Поэт приподнялся, вцепившись в скользкую рукоять, и медленно повалился на пол, будто спящий или пьяный. Запахло кровью. По телу прошла судорога, оно дернулось и замерло.
— Вижу, циновка вам не дорога, — сказал Синдзя на гальтском.
— Нет, не дорога, — согласился Баласар.
— Какие будут приказания?
— Пока никаких. Благодарю вас.
Наемник кивнул Баласару, потом Юстину и вышел. Его походка ничуть не изменилась. Баласар встал и пнул старую подушку, закрыв ею труп. Юстин тоже встал, качая головой.
— Ты ожидал другого? — спросил его Баласар.
— Он даже не попытался вас отговорить. Я думал, он постарается оттянуть момент. Выиграть хотя бы день.
— Убедился теперь?
Юстин помедлил и начал сворачивать циновку. Баласар сидел у стола и смотрел, как тот закатывает несчастного, высокомерного, жалкого человечка в этот позорный саван. Затем позвал двух воинов, чтобы унесли труп. Риаану Ваудатату, последнему из поэтов, суждено было упокоиться в приграничных землях между Западным краем и Нантани, в могиле, над которой не поставят даже камня. Бросить его в канаву было бы куда проще, и временами Баласару очень хотелось так сделать. Однако уважение к усопшим говорило больше о живых, чем о мертвых. К тому же этот достойный поступок почти ничего не стоил. Вырыть яму — не великий труд.
В шатер принесли новую циновку, новые подушки, блюдо курятины с изюмом и карри, кувшин вина. Слуги вышли, а Юстин все молчал.
— Когда ты предложил мне испытать его, ты сказал, что неуверенность докажет вину, — заметил Баласар. — А теперь, оказывается, его решительность — вина еще более тяжкая.
— Похоже, он боялся, что бедняга наговорит лишнего, — произнес, не поднимая глаз, Юстин.
Баласар расхохотался.
— С тобой невозможно спорить.
— Наверное, так и есть, генерал.
Баласар взял нож и отрезал кусочек курицы. Горячее, сладкое, сочное мясо пахло божественно. И все же под ароматом пряностей и лимонных свечей еще витал душок смерти, запах человеческой крови. Баласар все равно продолжил трапезу. Уж очень хороша была курица.
— Приглядывай за ним, — сказал он. — Но держись повежливей. Следи незаметно. Не хочу, чтобы думали, будто я ему не доверяю. Если не обнаружишь ничего подозрительного до Нантани, крепче будешь спать.
— Спасибо, генерал.
— Не за что. Поесть хочешь?
Юстин покосился на блюдо и метнул взгляд к пологу над входом в шатер.
— Что? Лучше пошлешь кого-нибудь следить за Аютани?
— Если позволите, генерал.
Баласар кивнул и жестом показал, что не удерживает его. Два вдоха спустя он остался в шатре один. Не спеша он закончил ужин. Когда на блюде остались одни косточки, а кувшин опустел наполовину, вокруг шатра внезапно грянул хор сверчков. Баласар прислушался.
Поэт мертв. Пути назад нет. Он представил, в какую ярость придет Верховный Совет, когда обо всем узнает. Но что они смогут поделать? Кому под силу вдохнуть жизнь в мертвое тело? Если все пойдет, как задумано, то к зиме, когда умолкнут вот эти сверчки, уже никто в мире не сможет заменить Риаана. А сегодня ночью осталось сделать еще одно, последнее дело.
Баласар вытер пальцы, допил вино и вытянул из-под койки сумку из кожи. Одну за другой он извлек оттуда книги, разложил их на столе. Древние страницы пропитались воспоминаниями. Баласар по-прежнему носил на плече шрам от кожаных ремней, который появился, когда он тащил эти книги через пустыню. Призраки погибших друзей все еще стояли у него за спиной, молча смотрели, ждали, чтобы узнать, не была ли напрасной их жертва. Но превыше того — превыше побед и поражений — была истлевшая бумага и бледные, выцветшие с веками чернила. Рука, которая начертала эти строки, обратилась в пыль по меньшей мере десять поколений назад. Умы, которые первыми постигли сокровенную мудрость, ушли в забвение гораздо раньше. Никто не помнил великого императора, чьей славе служило могущество этих слов. Его дворец давно рассыпался. Густые леса Империи занесло песком. Баласар погладил холодный металл переплета.