"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Оттуда кто-нибудь падал? — спросил Найит.
— Каждый год падают. Наверху зимние кладовые. В начале весны и в середине осени туда поднимаются рабочие. Бывает, кто-то и сорвется. Иногда там пируют утхайемцы. Говорят, наверху вино быстрее ударяет в голову. Не знаю, правда ли это. Кто-то по ошибке шагает в небесные двери, когда площадку еще не подняли с земли. Если бы люди там жили, падали бы еще чаще. Ота-кво однажды хотел устроить, чтобы горячий воздух из кузниц поступал в центр башен и отапливал их. Тогда в них можно было бы жить зимой, но мы так и не придумали, как изменить постройку, чтобы она не развалилась.
Найит поежился, и Маати охотно списал это на прохладный ветер. Он положил руку юноше на плечо и указал ему на приземистое каменное строение с медной крышей, которая от времени позеленела, будто крона дерева. Воздух внутри чайной согревали жаровни. В конце зала два старика играли на флейтах из посеребренной жести. Девушка била в маленький барабан и пела. За длинными столами и на скамьях вдоль стен расположилось примерно с полсотни посетителей. Здесь густо пахло жареным ягненком, даже несмотря на то, что ставни на всех окнах были раскрыты. В городе никто не хотел упускать ни глотка свежего воздуха, и Маати прекрасно понимал этих людей.
Они с Найитом сели на лавку, подальше от музыкантов. Мальчик-слуга, который к ним подошел, был чуть ли не младше Эи, но хорошо знал свое дело. И дюжины ударов сердца не прошло, как он принес им чаши с вином и большую серебряную миску, наполненную нежными зелеными стручками сладкого горошка. Маати зачерпнул горсть и благодарно кивнул.
— А ты всю жизнь проработал на Дом Кяан? — спросил он. — Что поручала тебе Лиат?
— В последнее время я больше путешествовал, чем работал. А раньше вел переговоры с игольщиками, — ответил Найит, подогнув одну ногу под себя. От этого он казался выше. — С прядильщиками, красильщиками, портными, мастерами, что шьют паруса, много еще с кем. Сейчас от их ремесла не так много прибыли, как раньше, когда еще не потеряли Бессемянного, но все равно у них большая доля в торговле Сарайкета.
— Привычка. Сарайкет всегда был связан с хлопком. Людям не нравятся перемены, вот они и не спешат покидать обжитое место. Еще одно поколение все будет, как прежде. А потом все разъедутся по другим городам.
— Не разъедутся, если я буду работать, как следует, — ответил Найит с улыбкой, давая понять, что не обиделся.
— И правда, — спохватился Маати. — Я только хотел сказать, что с этим тебе нужно бороться. Если бы у города был андат, который помогал бы в торговле хлопком, как Бессемянный, все было бы куда легче.
— Ты ведь знал Бессемянного?
— Я должен был принять его. Как Семай принял Размягченного Камня у своего учителя. В каком-то смысле мне повезло. У Бессемянного были недостатки. И довольно-таки опасные. Не пойми меня неправильно. Это была великолепная работа. Хешай-кво совершил великий труд, когда пленил Бессемянного, но при этом наделил андата умом и лютой ненавистью к своему поэту. Они все хотят освободиться, такова их природа. Но в Бессемянном было нечто большее, чем просто желание свободы. Он вызывал ужас.
— Ты говоришь так, будто он тебе нравился, — заметил Найит, поддразнивая Маати.
— Да, между нами было какое-то подобие дружбы. Но если бы все пошло по замыслу дая-кво, ничего не осталось бы. Если бы я стал поэтом Сарайкета, Бессемянный постарался бы уничтожить меня так же, как он уничтожил Хешая-кво.
— А ты пытался когда-нибудь пленить андата?
— Да. Один раз. Когда Хешай погиб, у меня появилась безумная мысль вернуть Бессемянного. У меня ведь остались записи Хешая-кво. Они до сих пор у меня хранятся. Тогда я даже начал церемонию. Попытка все равно бы не удалась. Все, чем я располагал — это работа самого Хешая. У меня не было ничего нового, а значит, меня ждала неудача и страшная расплата.
— Тогда и я не родился бы.
— Ты бы все равно появился на свет, — торжественно сказал Маати. — Лиат-кя не знала, что беременна, когда меня остановила. Я думал об этом позже. О пленении нового андата. Однажды зимой даже набросал одного в общих чертах. Даже имя придумал — Возрожденная Правда. Точно не знаю, что бы я делал с этой работой. Наверное, возвращал бы форму вещам. Например, прославился бы тем, что выпрямляю оси. Но в голове у меня был полнейший беспорядок. Я ставил слишком много целей, и ни одну не смог определить с достаточной точностью.
 
Песня кончилась. Зрители одобрительно загудели, музыкантам поднесли вина. Один из стариков прошелся по залу с лакированным ящичком для пожертвований. Маати порылся в рукаве и выудил две полоски меди; приятно звякнув, они легли в коробку.
— Ну, и дай-кво меня недолюбливал, — продолжил он. — Из-за Сарайкета. Понятно, что никуда не годится, если ученик допускает гибель учителя и дает ускользнуть андату. Меня не обвиняли напрямую, но это и без слов было ясно. Такое не забывается.
— В довершение всего, ты еще и женщину с ребенком привез.
— Вот именно. Я был тогда молод и слишком много о себе думал. Это непросто, когда тебе говорят, что ты один из немногих, кто способен удержать андата. Поневоле начинаешь забывать, кто ты на самом деле. Я думал, что все смогу. Возможно, так оно и было, но ведь я и попробовал делать все сразу, а это не одно и то же.
Маати вздохнул и положил в рот стручок — хрустящий, сладкий, весенний.
— За многое брался, ни в чем не преуспел, — закончил он, стараясь держаться повеселее.
— А мне кажется, все не так уж и плохо вышло, — сказал Найит и махнул рукой слуге, чтобы тот принес еще вина. — Ты нашел работу при дворе, можешь изучать книги в библиотеке, сколько душе угодно. К тому же, мама говорила, ты совершил какое-то открытие. Столько дел большинство людей не успевают сделать и за всю жизнь.
— Может, ты прав, — кивнул Маати.
Он хотел добавить, что у большинства есть дети, что люди воспитывают своих малышей, видят, как они растут, становятся взрослее. Хотел сказать этому симпатичному юноше — такому же, каким он сам был когда-то, — что жалеет о тех простых радостях, которых лишился. Но вместо этого просто взял еще пригоршню гороховых стручков. Он был почти уверен, что сын почувствовал его сдержанность, услышал тоску в его коротком ответе.
— А я всю жизнь провел в Сарайкете, — беспечно заявил Найит. — По крайней мере, с тех пор как стал ее воспринимать как свою, а не что-то такое, что взял взаймы у матери. Работал на Дом Кяан. Начинал как мальчик на побегушках, приносил договоры. Мама всегда мне говорила, что я должен работать лучше других, потому что я ее сын, чтобы люди не подумали, что я получаю поблажки, и не стали относиться к ней и ко мне плохо. Она была права, я теперь это вижу. А тогда думал, что это страшная несправедливость.
— Тебе нравится эта работа?
Девушка с барабаном начала отбивать тихий, мерный ритм, выпевая тягучую песню-плач. Маати повернул голову к Найиту. Взгляд юноши затуманила грусть; он смотрел на певицу. Маати захотелось положить руку ему на плечо, хоть немного приободрить, но он так и не решился. Он сидел тихо, не двигаясь. Девичий голос летел все выше, исходил болью, наполняя звенящим напряжением воздух чайной, и наконец затих, растворился в безнадежной тоске. Старик с лакированным ящичком снова прошел мимо, но на этот раз Маати ничего в нее не положил.
— Вы с мамой снова вместе?
— Пожалуй, да, — ответил Маати, с удивлением чувствуя, как загорелись щеки. — Так иногда бывает.
— А что потом, когда ты вернешься к даю-кво?
— Хочешь спросить, не собираемся ли мы повторить старые ошибки? Мы ждем от дая-кво двух вестей: что он думает по поводу моего способа избежать расплаты за неудачное пленение и что нам делать с гальтами. Какими бы ни были оба ответа, мне придется покинуть Лиат. Но мы уже не те, кем были раньше. Я не хочу притворяться, что все по-прежнему. Так или иначе, я научился жить один. Я скучал по ней больше времени, чем жил с ней.
«И по тебе скучал, — хотел сказать он, но промолчал. — Я хотел быть с тобой, а теперь слишком поздно, теперь только и осталось, что затевать глупые разговоры и напиваться вместе до поздней ночи. Потерянного уже не вернешь».