"Зарубежная фантастика 2024-1" Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Я тут думала, Адра-кя… О том, когда ты станешь хаем.
Он повернул к ней голову, но не приподнялся и не заговорил.
— Очень важно, особенно первое время, заручаться поддержкой союзников. Основать свою династию непросто. Я знаю, мы договорились, что нас всегда будет только двое, но, возможно, это ошибка. Если ты возьмешь и других жен, ты внешне соблюдешь традиции и приобретешь союзников среди их семей.
— Мой отец говорил то же самое.
«Вот как?» — подумала Идаан, однако ее лицо осталось неподвижным и спокойным. Она вытерла руки и села на кровать рядом с Адрой. К ее удивлению, он плакал: из внешних уголков глаз сочились мелкие слезы, на лице блестели тонкие дорожки. Ее рука почти против воли приблизилась к его щеке, погладила.
Адра повернулся к Идаан.
— Я люблю тебя, Идаан. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше всех.
Его губы задрожали, и она прижала к ним палец, чтобы он замолчал. Она не хотела этого слушать. Но он не собирался замолкать.
— Давай остановимся! Давай просто будем вместе. Я найду другой способ стать важным человеком, а твой брат… все равно ты хайской крови, и у нас будет хорошее содержание. Можно… можно мы остановимся?
— И все потому, что ты не хочешь взять другую жену? — тихо поддразнила его Идаан. — Не могу поверить!
Адра взял ее за руку. Какие у него мягкие руки! Идаан заметила это еще тогда, когда они в первый раз оказались в постели. Сильные, мягкие, большие… На ее глаза тоже навернулись слезы.
— Отец говорил, что я должен буду взять других жен. А мать сказала, что ты пойдешь на это, только если я позволю тебе иметь любовников. А теперь… прошлой ночью тебя не было, я ждал почти до рассвета. И ты… ты хочешь…
— Ты думаешь, я нашла другого?
Адра поджал губы — они стали совсем тонкими и бескровными — и кивнул. Его пальцы стиснули ее руку, как последнюю надежду на спасение. На ум Идаан пришла сотня ответов: «Да, конечно». «Как ты смеешь меня обвинять?» «Семай — единственное чистое пятнышко в моем мире, и я не позволю его запачкать».
Она улыбнулась Адре, как мальчишке, который сморозил глупость.
— Сейчас такой поступок был бы безумством, — ответила она, не солгав и не открыв правды.
Идаан подалась к жениху, чтобы поцеловать его, но не успели их губы соприкоснуться, как раздался взволнованный крик.
— Идаан-тя! Идаан-тя! Скорее!
Идаан вскочила, словно ее застали за недостойным занятием, потом овладела собой и одернула одежду. Зеркало подсказало, что краска на губах и глазах размазалась, однако времени освежать ее не было. Идаан поправила выбившуюся прядь волос и выбежала из спальни.
Служанка приняла позу извинения. Она была одета в цвета личной свиты ее отца, и сердце Идаан упало. Он умер. Умер!.. Но даже в поклоне было заметно, что девушка улыбается, ее глаза сияют.
— Что случилось?
— Всё сразу! — сказала девушка. — Вас зовут ко двору. Хай всех зовет.
— Почему? Что стряслось?
— Мне запретили говорить, Идаан-тя.
От гнева Идаан стало жарко, словно она повернула лицо к огню. Она не думала, не рассуждала. Тело двигалось будто по собственной воле. Хайская дочь скользнула вперед, схватила служанку за горло и прижала к стене. Увидев испуг в глазах девушки, Идаан злобно оскалилась. Краем глаза она видела беспомощного, как птенца, Адру.
— Говори! — процедила Идаан. — Второй раз спрашиваю, что случилось. Отвечай сейчас же.
— Выскочка… — ответила девушка. — Его поймали…
Идаан отступила, опустила руку. Глаза служанки широко распахнулись и уже не сияли. Адра положил руку на плечо Идаан, та ее сбросила.
— Он пришел во дворцы, — продолжала служанка. — Его поймал поэт, тот, который приехал, и повел к хаю.
Идаан облизнула губы. Ота Мати здесь. И сколько он уже в городе, одним богам известно. Она посмотрела на Адру, но на его лице было написано такое же удивление. А еще она увидела страх. Страх не только по поводу их заговора.
— Как тебя зовут? — спросила Идаан.
— Чойя, — ответила девушка.
Идаан приняла позу смиренного извинения. Обычно знать не изображала ее перед слугами, но в сердце Идаан, как кровь из пореза, хлынуло раскаяние.
 
— Чойя-тя, прости меня, пожалуйста! Я неправильно поступила…
— Это еще не все, — прервала ее та. — Сегодня утром прибыл посыльный из Тан-Садара. Он скакал три недели. Кайин Мати мертв. Ваш брат Данат его убил и едет домой. Гонец сказал, что ему еще неделя пути. Данат Мати будет новым хаем Мати. Идаан-тя, он успеет в город к вашей свадьбе!
  
7
 
Одним концом короткая цепь уходила в куб из шлифованного гранита высотой по пояс мужчине, другим была прикована к грубому железному ошейнику на шее Оты. Упершись спиной в серый гранит, Ота сидел и вспоминал бурого медведя, которого видел на главной площади одного предместья под Тан-Садаром. Беднягу привязали к шесту и травили собаками по три, а зрители бились об заклад, кто выживет.
Вокруг стояли стражники в кожаных панцирях с мечами наголо — стояли широким веером, чтобы любой при желании мог рассмотреть пленника. За ними весь пол и два яруса балконов до самого куполообразного потолка заполняли толпы утхайемцев. Хайское место пустовало. Ота подумал, что делала бы охрана, если бы у него возникла малая нужда. Маловероятно, чтобы ему дали помочиться на красивый паркет. Не менее сложно представить, что пленника вежливо уведут в уборную… Любопытно, что, глядя на него, видит знать? Ота не пытался им понравиться, сыграть на сочувствии. Он наследник-выскочка, и все люди в этом зале радовались его поимке и унижению.
Появились первые члены хайской свиты: вышли из потайной двери и расположились вокруг трона. Ота заметил коричневые одежды поэта. Оказалось, что это не Маати, а Семай с грузным андатом, следовавшим за ним по пятам. Маати видно не было. Семай говорил с женщиной в одеждах хайема — стало быть, сестрой Оты. Интересно, как ее зовут…
Последние слуги и советники заняли места, и толпа замолчала. Вышел хай Мати — с той немногой грацией, какая подвластна человеку при смерти. Пышная роскошь одежд еще ярче подчеркивала худобу. На впалые щеки для видимости здоровья нанесли румяна.
По толпе разошлись шептальники. Хай принял позу приветствия, приличествующую судье. Ота встал на колени.
— Мне говорят, что ты мой сын, Ота Мати, которого я отдал в школу поэтов.
Шептальники передали слова хая по залу. Теперь настал черед Оты, но он настолько наполнился унижением, страхом и злостью, что не нашел слов. Только поднял руки и принял позу приветствия — неформальную, с какой крестьянский сын мог бы обратиться к отцу. Утхайемцы зашушукались.
— Мне также говорят, что в свое время тебе предложили одежды поэта, но ты отказался от этой чести.
Ота хотел приподняться, однако цепь позволяла стоять лишь склонившись. Он откашлялся и заговорил, выталкивая из себя слова так громко, чтобы его слышали даже в конце зала.
— Это верно! Я был ребенком, высочайший! И разозлился!
— Еще мне говорят, что ты приехал в мой город и убил моего старшего сына. Биитра Мати погиб от твоей руки.
— А это неправда, отец! Я не скажу, что от моей руки не погиб ни один человек, но Биитру я не убивал. У меня нет ни желания, ни намерения стать хаем Мати.
— Так зачем ты сюда явился? — прокричал хай, вскочив на ноги. Его лицо исказилось гневом, кулаки дрожали. Впервые Ота, повидавший немало городов, увидел хая, так похожего на человека. Сквозь унижение и гнев пробилось нечто вроде жалости, и Ота заговорил мягче.
— До меня дошли слухи, что мой отец умирает.
Шепот толпы, казалось, никогда не прекратится. Он стихал и снова накатывался, как волны на берег. Ота опустился на колени: от неловкой позы болела шея и спина, а сохранять достоинство было бессмысленно. Оба ждали, и он, и отец, глядя друг на друга через пространство зала. Ота пытался почувствовать некую связь, общность родной крови, но не мог. Хай Мати был ему отцом по прихоти судьбы, не более того.