Бастард рода Неллеров. Книга 1 (СИ)

Размышления не мешали продолжению тренировки. Я увеличивал темп движений и нагрузки, не забывая делать перерывы на отдых.
— Ты куда пропал, неугомонный мальчишка?
Хватился дядька-то. Надо идти к нему.
— Я здесь. Курицу выгонял. — соврал, выходя из сарая. — Оладьи уже готовы?
— Ещё пеку, но первые жарки да, готовы. Иди, пробуй.
Рукомойник есть и во дворе, это удобно. Мою руки и вхожу в пристрой. С приходом тепла Степ и Ригер всегда ели на летней кухне, а в холода питались в комнате дяди. Зимняя кухня была крохотной. Очаг, разделочный стол и подвесной шкафчик с посудой занимали почти всё её пространство. Один человек там ещё помещался, а вот двое уже нет.
Ещё в доме имелись прихожая, короткий коридор, кладовая и погреб. Не герцогский замок, но многие и такого не имели. Дядька три года назад справил черепичную крышу вместо дранки и соорудил пристрой. Откуда деньги взял? Сие тайна великая есть. Ничего, я тут быстро со всем разберусь.
Своего колодца у них — теперь у нас — не было и нет, приходится таскать воду с уличного.
— Вкусно? — поинтересовался опекун, наливая на чугунную сковороду очередные порции теста. — Кувшин с вареньем открывай.
Хочу сказать, что оладьи просто божественные. Не потому, что Ригер знает какой-то удивительный кулинарный рецепт — всё проще и печальней — я последний год вообще перестал ощущать не только запахи, но и вкусы. Последствия интенсивной химиотерапии. Мне бы сейчас и корка хлеба амброзией обитателей Олимпа показалась.
— Нормально, дядь.
Степ ответил бы так, и я не стал ничего менять в устоявшейся между ним и дядькой манере общения.
— Ешь больше, а то даже лекарь говорит, что ты у меня худой. Я сейчас тоже перекушу, и на работу.
Ничего я не тощий. В самый раз для переходного возраста. Когда мальчишки вступают в пору отрочества, они резко начинают прибавлять в росте, из-за чего порой и выглядят похудевшими.
— Опять поздно придёшь? — задаю традиционный вопрос предшественника.
— Сегодня даже позже обычного. — дядька снимает последние оладьи, ворошит угли под листом очага, чтобы быстрее догорели, садится напротив меня и наливает из кувшина себе в кружку молоко. — Сегодня будет восемь пар виргийских пленников, а в перерыве между их схватками наш любимый Филипп петь будет. Думаю, это надолго. Ты меня не жди, ложись спать.
В моём представлении амфитеатры — это помпезные сооружения вроде римского Колизея. Но место, где служил Ригер, напоминало, скорее, сельский стадион, только вместо футбольного поля засыпанная песком круглая площадка сотню ярдов в диаметре. Вокруг неё всего один ярус трибун в пять рядов скамей. Половину северной части занимают ложи знати с навесами и удобными сиденьями.
Под трибунами располагались подсобные помещения, клетки с животными, конюшня и камеры с военнопленными или преступниками, согласившихся сохранить жизни, а иногда и свободу за счёт убийства на арене своих товарищей в поединке, хищных зверей и быков. Или погибнуть от них самим.
Где-то там в лабиринтах под зрительскими местами и работал опекун. Степ никогда не интересовался, чем конкретно занимается Ригер, не стал спрашивать и я, хотя мне любопытно.
Проводив опекуна, быстро перемыл посуду тёплой водой — дядька позаботился нагреть — и хотел продолжить заниматься своим телом уже во дворике. Строения, стены забора и деревья позволяли выбрать площадку, на которой меня никто не увидит. Чуть позже намеревался всё-таки почитать учебники. Одно дело получить впечатления и знания из чужой памяти, а совсем другое пощупать самому руками, увидеть глазами, услышать, понюхать и попробовать.
Приступить к намеченному не получилось. С улицы донёсся заливистый свист и крики:
— Степ! Ты дома⁈
Это Николас. Пожалуй, единственный друг, нет, даже не друг, а приятель моего предшественника.
Вообще, я понимаю сейчас, что воспитанник Ригера Вилта был глуповат. Не разумом, как раз мозги-то у него умели быстро соображать, а душой. Слишком много у сироты вдруг нашлось внутри чванства и эгоизма, за что жизнь его и наказывала.
 
В том бедняцком районе, где он проживал, родители не имели средств оплачивать учёбу своих детей. Степ же, как только дядька устроил его в школу, сразу загордился перед товарищами своих детских игр и даже стал стесняться появляться с ними на центральных улицах Неллера.
Мой предшественник старательно тянулся к одноклассникам, но в свою очередь уже те, дети из богатых особняков и состоятельных домов, свысока смотрели на мальчишку, живущего в убогом жилище, к тому же сироту, про мать которого злословили, что своего сыночка она нагуляла.
Имущественные различия в этом мире разделяли людей не меньше, чем сословные.
В общем, от одних сверстников Степ отказался, а другие его не приняли. Такая ситуация не могла обходиться без драк, и он в них участвовал с переменными успехами.
Любое правило подтверждается исключениями из него. Заявившийся в гости мальчишка как раз и оказался таким исключением, просто в силу того, что жил по соседству, через общий забор.
— Заходи! — отвечаю.
Приятель, едва вошёл, сразу же потянул носом, чувствуя вкусные ароматы оладьев и колбасы. Николас постоянно ходил голодный. Старший ребёнок в семье подёнщиков, в которой помимо него имелось ещё четверо детей, целыми днями был занят поисками пропитания. Нет, не воровал, за воровство здесь предусмотрена суровая кара даже для малолеток, в основном побирался возле кабаков.
Пацан был почти на год младше Степа, тринадцать ему совсем недавно исполнилось, и он поражал худобой. Вот уж кого точно можно называть тощим.
Мой предшественник ни за что бы не предложил приятелю угощения. Не потому, что было жалко, а просто из-за равнодушия к проблемам соседского мальчишки.
Я же хочу поступить по другому. Надо начинать постепенно, маленькими шажками приучать окружающих к новым поведенческим манерам Степа Ниша. А что? По голове я получил? Получил. Вот, даже шишка есть. Могло это как-то повлиять на меня? Вполне. И Николас поможет мне постепенно создать другой имидж. Лазит он везде, где ни попадя, язык у мальчишки без костей, короче, готовый канал для продвижения любой дезинформации.
— Привет. Ух ты. Крепко тебе досталось. — пацан посмотрел на мой фингал и разбитые губы, а затем вильнул взглядом в сторону выхода на летнюю кухню, верно определив направление, где находится вкусная еда. — Мне Юлька сказала, что тебя центровые побили. Чего ты с ними не поделил? Списать не дал?
Юлька — это одна из их подружек, которую её родная мать полгода назад продала старухе Изабете, державшей швейную мастерскую. Прошедшим летом в герцогстве, да и во всём королевстве вырос плохой урожай, цены на продукты взлетели, вот и пришлось тётке Карине отдать старшую дочь в пятилетнее рабство, чтобы прокормить двух младших.
Хозяйка хоть и поколачивала Юльку нередко, но хорошо кормила, одевала и разрешала навещать родных, чем та часто пользовалась, бывая здесь чуть ли не каждый день, таская матери еду и сладости сёстрам.
— Она-то уж откуда знает? — подталкиваю приятеля к двери на кухню. — Пять оладий осталось, дядька сегодня много наделал. Пошли, угостишься.
Уговоривать себя Николас не заставил. Моментально смёл предложенное и вылизал миску от статков сметаны.
— Она видела, как тебя пинали. Испугалась и убежала. — он с сожалением посмотрел на опустевшую посудину и погладил себя по животу. — Спасибо, Степ. Очень-очень вкусно. А у меня, смотри, что есть.
В руке пацана показалась медная монета в пять зольдов. Не бог весть какая сумма, в драхме их сотня, но для Николаса настоящее богатство, можно пирог купить, хоть и не с мясной начинкой, а с капустой или картошкой.
— Ничего себе! Где взял?
— Сначала ты расскажи, чего с этими богатенькими не поделил.
— Как чего? Девчонку. — ответил честно.
Ответ насмешил гостя. Мальчишка пребывал ещё в том возрасте, когда драться за подружку считал глупостью. За еду было бы понятно, а из-за этих воображал и плакс-то зачем?