С тобой навеки (ЛП)

И это один из таких случаев. Я знаю это, хотя она может ещё не понимать. Руни уедет на Рождество, почувствовав себя лучше, восстановив энергию, чтобы общаться, видеться с людьми и жить во внешнем мире. Она будет видеться с друзьями, общаться с кем-либо и поймёт, что двадцать четыре года — это пи**ец какой юный возраст, чтобы оставить своё сердце со мной и решить, что я тот самый. Она увидит, от чего она отказалась бы, оставшись со мной, мужчиной, чьё время во внешнем мире сводится к выставкам да изредка важным спортивным матчам одного из его братьев и сестёр. Она поймёт, что любила меня, но это не означает, что я вписываюсь в её жизнь.
Так что я провожу её со всей решимостью, которая потребуется, чтобы не зацеловать её до потери сознания и не умолять её вернуться. Потому что я осознал, что это и есть моя любовь к ней — желать ей счастья, даже если это означает счастье без меня.
И я не буду любить её меньше.
— Аксель? — Руни заглядывает в студию, и слава Богу, холст смотрит в другую сторону.
Он сочится такими горькими, унылыми оттенками синего, что Синий Период Пикассо просто отдыхает. Я поначалу пытался не делать этого, потому что она может увидеть, но это был единственный способ справиться, пока дни ускользали один за другим, пока моё счастье меркло, а печаль нарастала. Мне нужно было нарисовать это, облегчить часть нарастающей боли в груди, которая разрывалась от давления потери, ведь она уезжает завтра утром.
— Привет, — я кладу кисть, вытираю руки и пересекаю комнату. Я не могу выдавить из себя улыбку, но пытаюсь скрыть печаль, стиснуть зубы и посмотреть ей в глаза, прикасаться к ней в такой манере, которая расслабит её.
Улыбка Руни немного нервная, пока она обхватывает моё лицо и проводит большими пальцами по моему подбородку.
— Борода становится весьма внушительной.
— Да, — я тру её одной ладонью. — Но моей же…
Я останавливаю себя. В последние несколько недель это стало нашей фишкой — любовно и шутливо перебрасываться словами «жена», «муж». Но сейчас я как будто не могу выдавить это из горла.
— Тебе, кажется, нравится, — выдавливаю я.
Взгляд Руни изучает меня.
— Да, — она убирает руки от моего лица и переплетает наши пальцы. — Ты сейчас на том этапе, когда можно остановиться?
«Остановить излияние моего кровоточащего сердца на холст?»
Я не говорю этого вслух. Я не говорю ей, что подобное рисование не прекратится в ближайшее время.
— Да, я могу сделать перерыв.
Она нежно выводит меня за руку в основное помещение. Там моя куртка и шапка. Маленькая сумка, которую она собрала. Наши палки для ходьбы.
Прощальный поход.
Я хрипло сглатываю.
— Прогулка?
Она кивает и старается улыбнуться.
— Да, если ты не против.
— Окей, — это звучит хрипло. Я откашливаюсь. — Только… надо быстренько в туалет.
Она снова кивает.
— Конечно. Я начну закутываться. У меня это занимает много времени.
С тех пор, как похолодало, Руни приходится носить комично большое количество слоев, чтобы сохранять тепло — она не привыкла к декабрьской погоде на северо-западе. Я знаю, что эта фраза сейчас должна была развеселить меня и вызвать улыбку. Но этого не случается.
— Сейчас вернусь.
— Окей, — шепчет она.
В ванной я стискиваю раковину и стараюсь дышать. Это тяжело. Пи**ец как тяжело.
Я включаю воду, снова и снова сбрызгиваю лицо, надеясь, что это поможет. Не помогает. Мои руки дрожат, пока я закрываю воду и избегаю своего отражения в зеркале. Я знаю, как выгляжу, и я знаю, что это жалко.
Выйдя из уборной, я сосредотачиваюсь на надевании вязаной шапки и куртки. Я почёсываю голову Гарри, когда он скулит.
— Останься, Гарри.
Он фыркает, плюхнувшись на пол. Словно пытаясь поднять ему настроение, Скугга накидывается на его туловище, заползает по боку и шлёпает лапкой по его уху. Он лишь снова фыркает.
Руни стоит, закутанная в старую куртку моей мамы, которую я нашёл, когда похолодало, а у неё не оказалось зимней куртки, поскольку она и не планировала оставаться тут так долго. Куртка толстая, бледно-голубого цвета зимнего неба, и когда Руни носит её со своей чёртовой жёлтой шапкой, она выглядит как лучик солнца, выглянувший из-за облака.
 
Я застёгиваю свою куртку, затем подхожу ближе и по привычке застёгиваю её куртку до конца. Руни поднимает на меня взгляд. Её ладони ложатся на мои запястья, нежно сжимая.
— Спасибо, — говорит она.
Я киваю. Взяв наши палки для ходьбы, я надеваю рюкзак на спину, не зная, что в нём — только то, что Руни хочет взять это с нами.
Когда я выхожу наружу, она следует за мной и запирает дверь. Я наблюдаю за ней — голова склонена, светлые волосы рассыпаются по плечам — тот же порядок действий, что и в множество других дней, после чего мы шли по полю, рука в руку, вверх по холму к шалашу.
Она поворачивается и смотрит мне в глаза, вновь робко улыбаясь.
— Готов?
«Нет, — думаю я. — Я никогда не буду готов к этому».
— Да, — вру я.
Руни делает первый шаг, и я подстраиваюсь под её темп. Наши палки упираются в землю, и её обычная болтовня сегодня не сопровождает нас. Никаких вопросов о том, к какому роду или виду относится растение или животное. Никаких «Смотри, Акс!», когда она показывает на что-нибудь, отчего её лицо озаряется улыбкой. Лишь тишина, ботинки и палки ударяют по твёрдой земле. Только тихое тёплое дыхание превращается в пар на холодном воздухе, пока мы идём. А когда мы добираемся до места, я чуть не разворачиваюсь.
Обязательно ей было приводить нас сюда.
Теперь, когда она была готова, я показал ей и другие места. Руни набралась сил и выносливости буквально за несколько недель всё более сложных походов. Она начала ориентироваться в округе. Она могла бы отвести нас в полдюжины разных мест.
Но нет. Мы здесь. Там, куда я привёл её, когда мы поженились. Куда я привёл её, чтобы быть храбрым и сказать, что я люблю её.
А теперь мне нужно снова быть храбрым и отпустить её.
— Это не совсем вид заката, — говорит она, глядя на пейзаж. — Но я хотела, чтобы это было здесь.
Я проглатываю ком в горле.
— Окей.
Она моргает, косясь в мою сторону с непроницаемым лицом.
— Я хотела поговорить о том, что будет дальше.
О Боже, это больно, эта новая боль. Это не совсем боль любви, или по крайней мере не только она. Это боль меча, светящегося после кузницы и вонзаемого в моё сердце. Раскаленного. Безжалостно острого. Боль потери.
Руни подходит ко мне, затем мягко снимает рюкзак с моей спины. Присев с ним, она поднимает клапан и расстилает одеяло.
— Садись, — просит она. — Пожалуйста?
Я не хочу садиться. Я хочу убежать. Я так сильно хочу убежать от этой боли.
Но я больше так не делаю с Руни. Я не ухожу, когда она приближается. Я не прячусь, когда становится тяжело. По крайней мере, я усиленно стараюсь не делать этого. Так что я медленно сажусь на одеяло, наблюдая, как она снова лезет в рюкзак. Она достаёт бутылку воды — всего одну, чтобы мы разделили её меж собой. Пакетик вяленого мяса для меня и безглютеновое печенье с шоколадной крошкой для неё.
— Голоден? — спрашивает она.
Я качаю головой.
— Нет.
Усевшись, она достаёт печенье из контейнера и крутит в руках. Ломает пополам, затем ещё раз пополам. Затем кладет в контейнер.
— Я не вернусь на учёбу, — выпаливает она. — По крайней мере, пока что. Я вернусь в Лос-Анджелес на Рождество, а потом в Стэнфорд, чтобы встретиться с научным руководителем, — она смотрит мне в глаза. — Я возьму академический отпуск на год, затем ближе к его концу снова пересмотрю решение, то ли доучиться, то ли забрать документы.
Я моргаю, глядя на неё.
— Целый… год.
Она кивает.
— Мне очень жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы поговорить об этом. Я долго взвешивала это решение и только сейчас разобралась.
Я киваю, дыша, пока эта боль вгрызается всё глубже.