С тобой навеки (ЛП)

Аксель хмуро смотрит на кошечку, размеренно проводя ладонью по её спине.
— Я не понимаю, почему это считается постыдным, тогда как наши тела просто работают таким образом, или, в твоём случае, это вызвано заболеванием, — он притихает на минуту, колеблется, затем говорит: — Но я понимаю, каково это — оберегать часть себя.
Я смотрю на него.
— Да?
Он кивает. А затем после долгой паузы продолжает:
— Несколько лет назад я узнал, что я… — он прочищает горло. — Что у меня аутизм.
Моё сердце совершает кульбит. Слова всплывают на поверхность моих мыслей, но я ничего не говорю. Я молчу. Потому что Аксель сказал мне, что когда он пытается подобрать правильные слова, ему нужно время. Так что вместо этого я кладу свою ладонь на его и сжимаю. Он переворачивает руку так, чтобы наши ладони встретились, затем переплетает пальцы.
— Я не говорю об этом, — говорит он наконец. — Не потому что пытаюсь скрыть. Я не стыжусь. Но это… — он сипло сглатывает и сжимает мою ладонь. — Думаю, даже если я смирился с этим, и для меня это имеет смысл, я знаю, что так будет не со всеми. Так что каждый раз, когда я подумываю сказать кому-то, мне нужно приготовиться, решить, стоят ли они этого риска.
Он притихает так надолго, что я осмеливаюсь сказать:
— Но твоя семья?
— Теперь они знают. Какое-то время я… я не знал, как им сказать. Как будто я просто не знал нужных слов, и каждый раз, когда я пытался сказать, я просто… не мог. Так что я откладывал это слишком долго. Когда у моей сестры Зигги случился срыв, и ей поставили диагноз, я чувствовал себя таким виноватым. Мы очень разные люди, и нейроотличность уникальна для каждого человека, но было столько признаков, которые я должен был увидеть до того, как она скатилась в такое плохое состояние. Я должен был быть рядом с ней, но я был здесь, ушёл в своё дерьмо и… — он вздыхает. — Тогда я решил, что мне надо найти способ. Потому что Зигги заслуживала знать, и моя семья тоже.
— Я знаю, что они любят меня, моя семья. Разумом я знал, что они целиком и полностью поддержат меня; так и было. Я просто… мне нужно было найти способ сказать им так, чтобы справиться с этим. Это заняло у меня целую вечность, но я написал каждому из них письмо на электронную почту, потому что так я справляюсь лучше. Уверен, это выглядит странно.
— Я не думаю, что это странно, — я сжимаю его ладонь. — Я думаю, это изумительно. Ты нашёл способ сказать им так, чтобы чувствовать себя в безопасности, и позволил себе сделать это.
Он кивает.
— Но даже тогда мне потребовалось найти время и смелость, чтобы сделать это с людьми, которые любят меня безоговорочно, — он смотрит на меня, и когда его глаза встречаются с моими, что-то сокрушительно острое пронзает моё сердце. — Потому что это та часть меня, о которой ты только что говорила. Часть, которую я оберегаю сильнее всего.
Я улыбаюсь ему. Перед глазами всё немного расплывается, и мой подбородок дрожит.
Его лицо напрягается.
— Почему ты плачешь?
— Потому что ты сказал мне, — шепчу я. — Ты только что поделился частью себя.
Он поднимает ладонь, мягко проводит костяшками пальцев по моему подбородку. Его большой палец едва ощутимо проходится по моей нижней губе.
— Ты тоже поделилась, — его кадык дёргается от глотка. — Но я всё равно не знаю, что заставило тебя плакать.
Я смеюсь и вытираю глаза.
— Слёзы счастья. Когда тебе доверяют, это многое значит. Спасибо.
Аксель так серьёзно смотрит на меня через очки, будто пытается разгадать.
— Всё ещё хочешь, чтобы я почитал? — спрашивает он.
— Да, пожалуйста.
Я принимаю свои вечерние лекарства и отключаю электрическую грелку. Гарри сворачивается на полу, а Скугга тихонько мяукает во сне. Аксель открывает небольшую книжку в мягкой обложке, держит её одной рукой и проворно листает до страницы с загнутым уголком. Его свободная рука вновь находит мою, и наши пальцы крепко переплетаются.
Я закрываю глаза, говоря себе, что не буду спать, потому что не хочу пропустить ни минуты. Но потом я опускаю голову на его комфортное крепкое плечо и понимаю, что битва проиграна. Безопасно, умиротворенно. Этот низкий мягкий голос убаюкивает меня.
 
Глава 22. Руни
Плейлист: Regina Spektor — Hotel Song
На следующий день я в шалаше с Акселем после того, как все ушли. Я говорю себе, что так хочу компенсировать то, что я проспала (спасибо тебе, желудок, за то, что ночью пришлось несколько раз просыпаться) и пришла помогать не так рано, как вчера. А не потому, что я вечно хочу быть рядом с мужчиной, за которого вышла по абсолютно неромантическим причинам и к которому испытываю хоть отдалённо романтические чувства.
И это определённо не потому, что я проснулась и увидела очередной набросок с Гарри и Скуггой, который был таким очаровательным, что моё сердце принялось выписывать пируэты. Этот рисунок надёжно спрятан в моём чемодане вместе с остальными — на этом рисунке Гарри безмятежно валяется на боку, а Скугга подпрыгнула над ним и тянется к бабочке. Это самый счастливый на данный момент рисунок, и я пугающе привязана к нему.
Сегодня я немного вымоталась и едва ли была чрезвычайно полезной, потому что мой желудок до сих пор недоволен жизнью, а значит, я мало ела, и кофе исключается, и мне привиделся очередной эротический сон про Акселя. Я проснулась дискомфортно возбуждённой, после сна потребовалось совсем немножко, чтобы дойти до финиша, и это вообще не сняло напряжение.
Так что сегодняшний день прошёл за чередой небольших задач, выполняемых со смутным ощущением неудовлетворения. Я уставшая, голодная и возбуждённая. Мне нужен кофеин, но я не могу пить кофе. Я хочу кушать, но не ем еду. Я хочу секса, но не занимаюсь им. Короче говоря, я опасно близка к сварливому состоянию.
Пока я тащусь по лестнице на второй этаж шалаша, я чувствую, что моя попа вибрирует. Я иду по коридору к комнате, которую красил Аксель, и проверяю телефон. Сообщение от папы.
«Привет, милая. Надеюсь, ты наслаждаешься отдыхом. Приедешь на День Благодарения? Никакого давления. Я могу быть на съёмочной площадке. Или не быть».
Мой сварливометр зашкаливает на ещё одно деление. Он практически спрашивает разрешения заняться своими продюсерскими делами вместо того, чтобы отметить праздник.
Прежняя я уже написала бы ему, сказала, что он может делать свои дела, и что со мной всё будет в порядке. Но новая Руни, которая встала на ноги в шалаше, уже не рвётся преждевременно сглаживать ситуацию. Я не спешу. Потому что я не знаю, что я чувствую по этому поводу. Мой папа может подождать моего честного ответа.
Когда я вхожу в комнату, Аксель поднимает голову, переставая красить вдоль косяка у двери.
— Норм? — спрашивает он.
Я убираю телефон в карман.
— Я избегаю своего отца.
Он хмурится.
— Он тебя донимает?
— Нее. Просто он в своём репертуаре.
Аксель возвращается к покраске.
— Я почти закончил, и мы сможем пойти домой…
«И наконец-то заняться сексом» повисает в конце предложения.
Жар переполняет моё тело во всех местах, где мне не терпится ощутить его ладони, язык и тело. Щёки Акселя розовеют, когда он опускает голову, и плутовская прядь шоколадных волос падает ему на лоб. Этой ночью я собираюсь делать восхитительно развратные вещи с этим мужчиной.
— Мне сначала надо прибраться, — говорит он, — но потом мы можем уйти отсюда, и я приготовлю нам что-нибудь поесть.
— Я помою кисточки и валики, — говорю я ему. Чем скорее я приберусь, тем быстрее мы уйдем, и тем быстрее мы займёмся сексом.
— Спасибо, Ру.
Я закрываю банки краски, затем беру лотки под краску и валики, чтобы помыть их. Когда я наполовину спустилась по лестнице, мой телефон снова вибрирует.
Я уже получила сообщение от папы. Может, это типичное мамино «Люблю тебя, скоро поболтаем» — размыто, но с наилучшими побуждениями. Я решаю, что я не в настроении читать или отвечать на такие сообщения, так что игнорирую вибрацию, пока она не прекращается.