С тобой навеки (ЛП)

К моим щекам приливает жар. Я только что ясно очевидно дала понять, что тоже наблюдала за ним.
Если Аксель улавливает это, то не показывает. Он смотрит на свой блокнот и хмурится.
— Хм.
— К чему всё это хмыканье?
Он проводит костяшками пальцев по своим губам, и со мной явно что-то не так, поскольку каждый раз, когда он так делает, это активирует моё либидо. Я неловко ёрзаю на стуле.
— Да ничего, — бормочет он.
— О нет, ни за что. Если мне не удаётся отделаться «ничего», то и у тебя такое не прокатит.
Аксель барабанит пальцами по блокноту. Затем выпрямляется, бросает его на стол и проводит пальцами по волосам. Закрывает глаза, делает глубокий вдох.
— Мне правда плевать, что незнакомцы думают о моих работах. Мне нравится, что они хорошо продаются, но в остальном мне плевать на их мнение. Я слегка запаниковал, когда вы все пришли на мою лос-анджелесскую выставку. Если бы пришли мои родители, я бы слетел с катушек.
— Почему?
Он медленно открывает глаза и смотрит в потолок.
— Это немножко похоже на ту ситуацию с картинами рассветов и закатов. Я хочу, чтобы они поняли это и почувствовали связь, и я не могу вынести мысли о том, что этого не случится. Так что я пока не разрешал родителям приходить на мои выставки.
У меня отвисает челюсть.
— Аксель Бергман.
Его взгляд опускается и останавливается на моих губах. Он хрипло сглатывает.
— Да?
— Твои родители полюбят твои работы, потому что они любят тебя. Разреши им прийти на твою выставку.
— Если ты любишь кого-то, это не означает, что ты их понимаешь, — говорит он. — Ты сама говорила, когда рассказывала о своих родителях, что иногда того, как люди тебя любят, оказывается недостаточно.
Я таращусь на него.
— Это совершенно другой контекст. Ты правда думаешь, что твои родители не поймут твои работы и не полюбят их?
Он смотрит на свои ладони.
— Не знаю. Просто я знаю, что я не уверен, смогу ли справиться, если этого не случится. Может, это звучит абсурдно, но вот так я выстроил это в своей голове.
Я смотрю на него и подвигаюсь чуть ближе.
— Но подумай о том, что ты упускаешь, не доверяясь им. Конечно, сейчас ты избегаешь риска того, что они могут причинить тебе боль, не почувствовав связи с твоими работами. Но ты также упускаешь возможность испытать их гордость и любовь. Что, если им понравятся твои картины, Аксель? Что, если они будут сиять, восторгаться и обожать твои работы?
Он медленно поднимает взгляд.
— Я никогда не думал о том, что я упускаю. Только о том, чего я избегаю.
— Дашь им шанс?
Он кивает.
Я удовлетворённо улыбаюсь.
— Хорошо.
Аксель тоже наклоняется ближе, опираясь локтями на стол, и его глаза смотрят на моё плечо. Потянувшись к косе, он заправляет выбившуюся прядку обратно. Коса мягко спадает на моё плечо, но пальцы Акселя задерживаются, скользя по моей ключице, и он взглядом следит за своим касанием. Его выражение такое серьёзное, такое сосредоточенное.
— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.
Он склоняет голову набок. Его глаза темнеют, палец скользит ниже, по моей груди.
— Я думаю о том, что сказал тебе ранее, когда ты вернулась. Про поцелуи с тобой.
Меня охватывает жар, когда это воспоминание вновь проигрывается в голове.
«Я так сильно хочу поцеловать тебя, что это стёрло все остальные мысли в моём мозгу. Не осталось ничего, кроме желания этого. Желания тебя».
— О? — произношу я, запыхавшись сильнее, чем планировала.
— Ты бы… — он откашливается. — В смысле ты бы захотела… Е*ать, — отстранившись, он утыкается лицом в ладони.
— Захотела бы я… е*ать?
— Нет, — стонет он. — Подожди, в смысле да, но я не это имел в виду, не то чтобы я… Чёрт, — он хватает мою руку, водит кончиком пальцам по моей ладони, затем медленно выдыхает и говорит: — Я пи**ец как ужасен в таких вещах.
Мне стоит сказать что-нибудь, чтобы успокоить его, но очень сложно думать, когда он гладит меня по ладони, когда мозолистый кончик пальца рисует завораживающие круги, а я хочу ощутить эти круги в другом месте, где я вновь чувствую себя невыносимо и изнывающе пустой.
 
Я слишком долго жила в целибате.
— Акс… — мой голос снова делается неестественно высоким. Откашлявшись, я пробую ещё раз. — Что ты хочешь у меня спросить?
— Я… — подняв взгляд, он спрашивает: — Ты чувствуешь это?
Я смотрю на него, моё сердце гулко стучит.
— Чувствую что?
Его большой палец скользит по нежному основанию моей ладони.
— Это… между нами. Когда мы целуемся. Когда мы прикасаемся. И то, что случилось на кухне…
— Да, — выпаливаю я, когда его ладони сдвигаются к моим запястьям. Мой клитор пульсирует, а всё моё тело так сильно изнывает по нему, что я едва могу дышать. — Да, я это чувствую.
— Ты… — он на мгновение притихает, если не считая его дыхания, которое такое же нетвёрдое, как моё. — Хочешь что-то сделать по поводу этого?
Я выгибаюсь, когда он задевает нежное местечко.
— Секс?
Он кивает.
— Мы могли бы… удовлетворить нужду. Один раз, чтобы вывести это из организма.
— Один раз? — пищу я.
— Одна ночь, — поправляется он. — Одна ночь звучит более подходящим вариантом.
— Определённо. Так и будет. Да. Я хочу этого. Если ты хочешь.
— Хочу, — говорит он, прекращая свой массаж и выдёргивая нас из эротического тумана. — Но это… тебя такое устраивает? Состоять в браке по, ну ты понимаешь, очевидно неромантическим причинам, и заниматься сексом по… также неромантическим причинам?
Слово «да» не слетает с моего рта так стремительно, как должно было, но с чего мне может быть дискомфортно? Конечно, мой интерес к нему выходит за рамки сексуального влечения, ставшего очевидным между нами. Наверное, я чувствую к нему нечто большее, чем стоило бы, но сложно не чувствовать, учитывая ситуацию, в которой мы оказались — мы вечно вместе или хотя бы поблизости, делим пространство… состоим в браке.
Я смотрю на его ладонь. На ту, на которой он носил обручальное кольцо, но теперь его нет.
— Куда делось твоё кольцо?
Он заводит руку под футболку и выдёргивает цепочку, на которой висят оба наших кольца. Сняв её через голову, он расстёгивает цепочку, затем снимает кольца.
Мы молча смотрим на ободки колец, лежащие на столе.
— Я снял его, когда приехали щенки, — наконец, говорит он.
Я беру своё кольцо, согретое его кожей, и изучаю его.
— У Уиллы я чувствовала себя голой без него.
Он проводит большим пальцем по своему безымянному пальцу.
— Нам стоит продолжить носить их. Не хочу подавать Вику какие-то идеи.
Я мягко смеюсь.
— Он безобидный.
— Хм, — Аксель надевает мне моё кольцо, затем надевает и своё. — Вот, — говорит он. — Так-то лучше.
Я смотрю на наши руки, его обручальное кольцо так близко к моему. И как бывает время от времени при виде этого кольца, меня накрывает пониманием, что я состою в браке без любви, но со страстью.
И сейчас я обсуждаю со своим мужем секс без любви, но со страстью.
Гадает ли какая-то часть меня, не может ли это стать большим, и не любопытно ли Акселю, как и мне, изведать то, что может быть между нами? Да. Но… он предложил лишь одну ночь, и я думаю, что должна уважать это. Я ведь и без того достаточно вторглась в его жизнь, разве можно требовать ещё большего?
— Одна ночь, — говорю я и себе, и ему. — Просто секс.
Он сипло сглатывает.
— Просто секс.
Я меняю положение наши рук так, что они тесно сплетаются для рукопожатия — обещание, которое в отличие от наших брачных клятв, мы дадим и сдержим. Всего лишь одна ночь секса, никаких неловких задержек потом, никакого искушения оттянуть неизбежное. Он снова будет занят, я буду держаться в стороне, а потом поеду домой на День Благодарения…
Погодите. День Благодарения. Встреча с его семьёй. Общение. К чему это нас приведёт? Будет ли нам обоим комфортно рядом после того, как мы проработаем это нечто между нами?