Удержать престол (СИ)

— Я с тобой, государь! По весне появились бы ляхи, не оставили бы они Россию. Со шведами побьем их. Токмо прошу тебя, государь-император, не забывай о татарве. В этом годе не пришли, придут в следующем, — высказался уже боярин Прокопий Петрович Ляпунов.
Этот, как и всегда, свое направление двигает. Ляпунов представлял, впрочем, как и Волынские, южное направление: рязанских, тульских, орловских, воронежских дворян. Этим служивым Польша постольку поскольку, им ногайцы, да татары мигрени вызывают.
— Я оттого и спешу с ляхами биться. Считайте, что эта война будет принуждением к миру. Нам нужна с Речью Посполитой военная уния, токмо на равных, а не в польском холопстве. Потому два-три боя — и все, заключаем мир, в долгую воевать нельзя, — говорил я.
— Для того еще победить нужно, — внес толику скепсиса Михаил Федорович Нагой.
Пришлось его ввести в Боярскую Думу, но за прошедшие пять заседаний Думы «родственничек» ничего умного не сказал. Это раздражало. И было все труднее прогонять из головы мысли, чтобы разобраться со своей «мамой», ну, и как следствие — со всем нагайским семейством. Этому Михаилу Федоровичу еще и земли Мстиславского подавай, по реке Черемухе. В принципе, Марфа, в миру Нагая, уже исполнила свою роль и может уходить.
— Коли не побеждать, Михаил Федорович, — тон мой звучал ернически, что осталось не замеченным присутствующими. — То, и не воевать вовсе, а покориться и земли свои отдать. Ты, боярин, готов свои земли отдать?
Естественно, Михаил Нагой не был готов отдавать свои поместья, он, напротив, хотел нарастить посевные площади.
Боярская Дума проголосовала за то, чтобы принять временный договор со Швецией. Теперь Дума должна была разделять ответственность за все судьбоносные государственные решения. Решать должен я, но бояре становились сопричастными, чтобы после не обвинили в чем-то. Нет, мы все в одной лодке и ошибки — общее дело.
Лука вынес бумагу, на обратной стороне которой, в течение минут пяти бояре поставили свои подписи.
— Далее, бояре, вам первым поведаю, что отныне челобитные и все иные грамоты верны токмо те, что с оттиском державного герба. Та бумага будет стоить более за иную. Серебро, что будет выручено с торга той бумаги пойдет на создание двух бумажных мануфактур. Это же как получается, что у нас нет бумаги своей? Токмо еще в Туле мануфактура работает, но мало, очень мало бумаги, — говорил я.
Идея с государственной бумагой мне показалась отличной. В XVIII веке такая хитрость, насколько я знал историю, принесла немало денег в бюджет. Сейчас у нас малый документооборот, но в самое ближайшее время делопроизводство нужно вводить в строгую систему, тогда и возрастет спрос на бумагу с теснением. И теснение это… двуглавый орел. По весне я собирался объявить о новых символах Российской империи — флаге и гербе. Флаг привычный для меня, цвета которого я долго в прошлой жизни защищал.
Ну а вырученные деньги от продажи государственной бумаги, которая пусть и будет качеством хуже голландской, но свой и с теснением, пойдут на создание бумагоделательного производства и на печать. Вот бы еще печатников вновь привлечь, а то в 1605 году печатный двор разбежался.
Однако, ни вопрос со Швецией, ни, уж тем более, введение государственной бумаги, не были основными вопросами на сегодняшнем заседании Думы.
— Крепостничество я отменю, Юрьев День будет! — жестко сказал я, и в первый раз увидел, что моя Боярская Дума может быть и не столько моей.
А то как же, — своими словами я бил бояр ниже пояса. Больно бил. Безусловно, сейчас крепостничество — это выход из положения, нужное зло. Все понимают, в том числе и бояре, что христианская мораль и крепость крестьян не во всем сходятся, что это несправедливо — крепостить крестьян. Но, как же быть, если голод выгонял крестьян и многие земли опустели? Сейчас, чтобы удержать крестьянство, им просто запретили переход.
Но нельзя терять время и постоянно догонять. Могут и в России существовать, и развиваться, и мануфактуры, и заводы при крепостничестве? Смуты уже меньше, людей больше. Найдем людей и в Европе и, может быть, даже в Азии. Должен Аббас отдать армян. А люди нужны в промышленности.
 
— Государь-император… — замялся Телятевский. — Разбегутся же людишки.
— Куда? К казакам, коли вольные сами будут, не побегут, оттого, уже больше крестьян на земле останется, да и от ляхов, от шведов людей приведем. Да, и не сразу вводить Юрьев День, а через три года. За это время вы в своих вотчинах уже можете подписать рядовичей-арендаторов. Сроком до пяти лет подписывайте с крестьянами ряд, — спокойно говорил я, будучи даже немного довольным проявлением несогласия со стороны бояр, а то, как будто я говорю, а они, болванчики, только головами кивают.
Всем боярам были переданы листы с описанием моего видения проблемы с крестьянами. В сущности, я предложил вернуть систему, которая была в домонгольской Руси. Будут арендаторы-рядовичи, с которыми заключается ряд-договор сроком до пяти лет с обязательным обозначением площади арендуемой земли, ее качества, инвентаря. Крестьяне, в лице главы крестьянской семьи подписывают обязательства, сколько он будет платить за аренду. Предполагалась, что будет и барщина с отработкой на землях, что помещик определит, как свои. О том, как платить или отрабатывать, уже пусть рядовичи с помещиками договариваются.
С иной же стороны, в законопроекте предусматриваются и закупы — те, кто должен помещику, и отрабатывает долг, находясь в холопьем положении. Ну, и сами холопы, которые и были крепостными. Это могли быть пленные, осужденные, те, кто не соблюдал условия договора. И крепостными являлись в таком случае только главы семейств, их дети уже свободные.
Многие потрясения России на протяжении двух веков были связаны с тем, что людей крепостили и постепенно, но неумолимо, превращали в рабов. Чего стоят только крестьянско-казацкие восстания.
Человеколюбие — это хорошо, наверное, но этот момент меня мало беспокоил. Лучшее — это рационализм. Так вот, при закрепощении, люди теряют мобильность. Отсюда слабое и относительно медленное заселение свободных территорий, в том числе и Сибири. Далее, крепость крестьян — это крест на капиталистических отношений. Какой бы коммунизм не строить, но без развитого капитализма приходится плестись за Европой.
— Ну, и последнее, — сказал я усталым голосом после более, чем часового обсуждения моих предложений по крестьянскому вопросу. — Ознакомьтесь с показаниями могилевского вора, которого более правильно называть Богданко-жид из Шклова. Завтра все это будет зачитано на Лобном месте. За то, что Богданко без утайки рассказал вельми много интересного, такоже и про Сигизмунда, и про бежавших предателей, люди должны знать за что мы мстить станем.
После этих слов, я ушел. Пусть бояре почитают, ознакомятся с предложениями, которые мне показались неплохим выходом из положения. Сейчас еще можно отменять крепость и выстраивать иные отношения, но уже через лет пятьдесят это будет сделать практически невозможно.
А у меня еще есть дела, сейчас нужно будет пообедать, посмотреть за Строгоновым-племянником. А после встретиться с молодыми учеными, которых привели в Кремль.
Обед прошел скомкано, не нужно было приглашать Андрея Семеновича Строгонова. Он смущался, говорил односложно, сам темы не поднимал и толком не поддерживал разговора. Племянник оказался хлипче дяди. И… глупее. Ксения честно старалась отыграть роль царицы и разговорить того человека, которого, вопреки обычаям, пригласил за стол ее муж, то есть я. Бесполезно. Так что и обед завершился быстрее, чем я на то рассчитывал. И я поспешил встретится с людьми, малой частью из тех, кого Борис Годунов отправлял некогда на обучение заграницу.
С первого марта я хотел запускать Государеву Преображенскую школу — первое учебное заведение в России. И вот те, относительно молодые люди, кому я не оставлю иного выбора, как подчиниться моей воли и стать преподавателями, стояли передо мной.