Дракон с королевским клеймом (СИ)

Ни залп из орудий, ни падение его не погубили. Даже не особо навредили, потому что он смог для начала уползти подальше от того места, где погибла королева Селистии. Украл в ближайшей деревне какое-то тряпье, оделся. А потом… видимо, серебряная куколка расплавилась, и процессы регенерации повернули вспять. Только поэтому его и скрутили. Поставили рабское клеймо и подарили какой-то пигалице.
Ненависть в душе… Да какой Бездны? Чем он так провинился, что, даже умерев для всех, он снова оказался в рабстве у какой-то очередной бабы? За что-о-о?! А ведь так хотел хотя бы сдохнуть свободным…
Он вдруг насторожился, все ещё лежа неподвижно. Что-то не складывалось, какие-то кусочки мозаики потерялись — либо оказались вовсе не тем, что ожидалось. Итан точно знал, что умирает: раны открывались, ожоги не заживали, и силы утекали как вода сквозь сито. Выходило, что он уже должен был отправиться на суд Пяти, но почему-то снова открыл глаза.
Прислушался к себе. Тело — одеревенело, непослушное, тяжелое. Боли, однако, не было, как будто все зажило. И дышалось легко. Только вот рассудок все еще мутился, и мерещились… то гадалка, то маленькая смуглая женщина с каким-то беспомощным, детским выражением лица, то отец, который страшно кричит на матушку…
Он отмахнулся от невесомых, мимолетных видений и снова уставился на потолок. Внезапно захотелось повернуться голову и посмотреть, кто сидит рядом с зажженной лампой… Но не получилось. Как будто разум заключили в деревянную куклу, и он, Итан, отныне будет шевелиться только тогда, когда им захотят поиграть. Проклятая Бездна!
Ему не хотелось быть игрушкой. Все, о чем он просил Великих Пять — чтоб хотя бы умереть свободным. Но и в этом ему было отказано, с особым цинизмом отказано. Его снова сделали рабом.
«Ничего, — подумал он, — тут либо надо умереть, либо сбежать. И если я до сих пор жив, то, наверное, что-то произошло, что-то очень важное… И, коль я до сих пор не умер, значит, смогу убежать. Никакое клеймо, никакое колечко меня здесь не удержат».
И он даже улыбнулся собственным мыслям, потому что знал: его решимости хватит для того, чтобы срезать нанесенное каллиграфом клеймо. Да он, пожалуй, и зубами его выгрызет, дайте только возможность повернуть голову…
Скрипнула открываемая дверь, едва слышно, и точно также, на границе слышимости — мягкие неторопливые шаги. Итан закрыл глаза. Кто бы это ни был, пусть думает, что он еще не пришел в себя.
— Тавилла, ты что, уснула? — тихий и очень усталый голос.
— Ой… Так ведь ночь, госпожа, миленькая. Ну и этот ваш… не шевелится. Но вроде бы дышит, — а этот голос куда старше. Итан вспомнил, что тогда, в холле, присутствовала ещё и немолодая коренастая женщина, по виду — прислуга. Скорее всего, это и была она.
— Чтобы он зашевелился, надо ещё приготовить катализатор, — негромко ответил первый голос.
И, услышав это, Итан мысленно проклял всех богов. Мало того, что его сделали рабом, так он еще и попал к бабе-алхимику! Хуже некуда, в самом деле. Однако, он нашел в себе силы по-прежнему лежать с закрытыми глазами и даже дыхание почти не сбилось.
— Госпожа, милая моя, как ваша прогулка-то прошла?
Вздох. Он был исполнен такой горькой безнадежности, что Итан даже удивился. И с чего бы ей так горевать?
— Плохо, Тавилла. Отвратительно. Господин наместник намекает, что вернет счета мужа, но только в том случае, если я стану его любовницей…
— Так что в том плохого? — искренне удивилась служанка, — вы-то, чай, не девица уже.
— Да что ты говоришь? — голос госпожи вдруг сорвался, — я даже представить не могу, чтоб с ним… Да что там, противный он. Не хочу.
— Может, стерпится, а там и понравится, — проворчала служанка.
А Итану захотелось ее удавить. Потому что он, как никто другой, знал, каково это — когда не можешь себе представить, когда противно — а тебя никто не спрашивает, хочешь или нет.
«Старая дура», — заключил он, продолжая слушать.
— Он сегодня напился в ресторане, целоваться полез, — пожаловалась госпожа, — я думала, меня стошнит.
 
— У вас просто не было нормального мужчины.
— Он мне то же самое сказал. Но, знаешь, такого мужчины мне точно не надо. Он… он просто омерзителен. Я не перенесу, если…
И резко замолчала, как будто задумалась.
— Ты как-то говорила, что у Кельвина есть поместье на севере.
- Говорила. Но мы с Солветром там никогда не были. Мы всю жизнь жили здесь. Кельвин как-то обмолвился, что то поместье — досталось от погибшего брата…
- Если это поместье не отобрали, то, возможно, нам лучше уехать туда? Тебя ведь в Пантее ничего не держит? А так исчезнем — с глаз долой, и он обо мне забудет.
— Если не отобрали, — задумчиво произнесла служанка, — мы никогда там не были. И Кельвин ни разу туда так и не съездил… А так-то, милая, куда скажете, туда и поедем. Но пока мы здесь, неплохо было бы ещё девушку мне в помощь нанять. Дом большой, убираться в нем надо, а я — одна. А этот, — тут Итан понял, что указали на него, — это мужчина, он прибираться не будет, да и вряд ли умеет. За ним самим придется убирать…
— Хорошо, завтра дадим объявление. Может быть, кто-нибудь из старых слуг вернется? Солветр может сходить, например, к Аринке… Впрочем, неважно. Знаешь, Тавилла, принеси сюда одежду на этого…
— Да где ж я ее возьму? Солветр куда как меньше.
— Возьми… Что-нибудь у Кельвина в гардеробной. Что-нибудь простое. Рубашку, штаны. Что-нибудь из нательного белья…
— Жирно ему будет, — буркнула Тавилла.
Итан же про себя усмехнулся. Похоже, служанка его заранее терпеть не могла — впрочем, как и он ее.
— Принеси, будь добра, — голос госпожи сделался холодным.
Снова тихо скрипнула закрываемая дверь, и снова раздались мягкие, почти невесомые шаги. Итан услышал чье-то дыхание, прямо над собой. И лежать с закрытыми глазами стало невыносимо, да и не нужно больше. Он открыл глаза и зло уставился на склонившуюся над ним госпожу, а потом сам себе удивился: вся ненависть — а ведь он должен был ее ненавидеть, новую хозяйку, — вся его жаркая ненависть вмиг остыла, подернувшись серым пеплом. Госпожа… было видно, что она отчаянно рыдала, глаза красные, опухшие, и следы от слез на щеках, и такое выражение отчаяния на лице, что… Нечего тут ненавидеть.
В конце концов, напомнил себе Итан, к ней привязался наместник и шантажирует счетами мужа. Надо будет узнать хотя бы, кто эта смуглянка. Видно ведь, что дом хороший, и одежда на ней дорогая… Но при дворе он ее никогда не встречал, в те редкие разы, когда королева заставляла выходить с ней.
— Ну, с возвращением, — сказала женщина тихо, — благодари Пятерых, что я догадалась посмотреть твою кровь на предмет внешней привязки. Так бы ты уже умер. А теперь выздоровеешь и будешь жить.
Итан ничего не сказал — да и не смог бы. Из всего тела подвластны были только глаза. Все, что он видел — это растерянное, опухшее от пролитых слез личико, белый кружевной воротничок, старомодную жемчужную брошь на синей ткани платья. Смотрела она настороженно, как будто маленькая птичка, подбирающаяся к зернышкам.
«Все мы как те птички, — мелькнула горькая мысль, — прыгаем-прыгаем, а потом раз — и в силках. И все…»
— Послушай, — мягко продолжила она, — пока ты ещё окончательно не пришел в себя и будешь меня слушать независимо от своего желания. Мое предложение в силе. Я не просила наместника дарить мне раба, мне это не нужно. И если у тебя есть, куда пойти, то — клянусь! — я отдам тебе это кольцо, — она покрутила рукой, где на указательном пальце тускло поблескивал стальной перстень с вставкой из металла же, — и ты волен уйти. Но если тебе идти некуда, то ты мог бы задержаться в моем доме и в самом деле помочь с ремонтом. Все же я тебя спасла. А потом я все равно отдам тебе кольцо… Да, Бездна, я даже заплачу тебе. И иди куда хочешь.
Она помолчала, пристально разглядывая лицо Итана. Нахмурилась. Сжала губы.
«Если не узнала сразу, то, наверное, и не узнает», — успел подумать он до того, как она сказала: