Мадам Хаят

— Мне стало любопытно, — сказал я.
Она тихо вышла из своего одиночества:
— Проходи, садись.
В доме было только что проветрено, светло, но вазы оказались пусты. Должно быть, ее какое-то время здесь не было.
— Мне стало любопытно, — повторил я, не зная, что еще сказать.
— Хорошо, Антоний, — произнесла она с улыбкой, — проходи, садись.
— Ты в порядке?
— Слегка простыла.
— У тебя телефон выключен.
— Не было настроения разговаривать…
Она не рассердилась за то, что я пришел, поприветствовала меня так, словно я сделал самую обыденную вещь.
— Я сварю тебе кофе, — сказала она.
— Тебе помочь?
— Нет, садись.
Я сел.
— Как твои дела? — спросила она, принеся кофе. — Я тоже думала о тебе. Ты в порядке?
— В порядке, — нервно ответил я. Она меня тревожила.
— Сядь удобней, — сказала мадам Хаят, — ты сидишь на краю кресла, вот-вот упадешь.
Я откинулся на спинку, вглядываясь в ее лицо, пытаясь понять ее чувства. Расстроилась ли она из-за меня, злится или обижена, не разочаровалась ли она во мне… Я не мог найти ни малейшего намека на ее чувства, смог разглядеть только усталость в глазах. Она смотрела на меня, тоже пытаясь что-то увидеть, мы оба искали какие-то знаки на лицах друг друга. Подобно человеку, который пытается определить, то большая рыба или маленькая волна создали движение, видимое у горизонта в открытом море, я пытался понять, реальна ли тень печали, которую, как мне казалось, я вижу под ее кожей, в уголках губ и глаз. Я понял, что хочу увидеть печаль. Кроме этой печали, я хотел увидеть радость встречи.
— Почему ты так смотришь? — спросила она.
— Как смотрю?
— Как будто впервые видишь меня… Моя старость повергает тебя в шок?
— Ты не старая, — сказал я, — наоборот, ты сейчас очень молодо выглядишь.
— Ты лжец, Антоний, — усмехнулась, — но ты добрый… В тебе есть природная доброта, никогда не теряй ее.
— Я не вру, — сказал я, — ты царица Клеопатра, ты всегда молода.
Она улыбнулась, и я впервые ясно увидел печаль в этой улыбке.
— Хотела бы я быть кобылой в Польше, а не царицей Египта, — сказала она, — иногда лучше быть лошадью, чем королевой.
Затем махнула рукой в воздухе, будто разозлившись на то, что сказала:
— Впрочем, забудь. Чем занимаешься, когда уезжаешь?
— Ничего пока не известно, — сказал я, — с деньгами вопрос не решен, не уверен, что смогу уехать.
— Тебе надо уезжать, в этих местах уже не будет счастья, они взяли тебя на заметку. Если с тобой что-то случится, я и правда уже больше не выдержу…
— Ты преувеличиваешь, — сказал я.
— Ах, Антоний, — сказала она, — неужели настали дни, когда ты стал безрассудным, а я поумнела?
Она скрестила ноги, и они исчезли под юбками. Этого было достаточно, чтобы взволновать меня. Как саженец, посаженный в ее почву и выросший там, я развивался в соответствии с ее климатом, воздухом и влагой, я зависел от нее, и даже если бы увидел ее издалека в переполненном аэропорту, на вокзале, на митинге, я затрепетал бы, взволнованный малейшим ее движением. Она — мой волшебник Мерлин, богиня Геката. Я не мог избавиться от ее чар, и никто другой не мог дать мне счастья, которое давала она, я чувствовал это. Эта зависимость также дарила мне странное чувство уверенности в том, что я никогда ее не потеряю.
Она знала меня, знала этот мой взгляд.
— Что с тобой, Антоний? — спросила она.
Моя нервозность испарилась, ко мне вернулась уверенность.
— О чем ты говоришь?
— Сейчас нельзя, — рассмеялась она, — я так устала… Дай мне выздороветь, тогда и выпустим пар.
Впервые мне было отказано.
— Не вешай голову, — промолвила она, — я же говорю, потом расслабимся. — И снова стала серьезной. — Ты торчишь здесь из-за денег?
— И это тоже, но…
— А что Сыла? — спросила она самым обыденным тоном.
— Она все оформила, скоро уезжает.
— Она умная девочка.
Мы замолчали. Молчание затянулось. Вазы были пусты, и дом выглядел пустым. Мы как будто оказались на вокзале, и все, что нужно было сказать, надо было говорить быстро, но слов было так много, что они не могли вместиться в этот короткий отрезок времени, все они застревали у меня в горле и сдавливали его.
 
— Какие новые документальные фильмы ты посмотрела? — спросил я.
— В последнее время настроение не очень, я ничего не смогла посмотреть.
— Кто заботится о тебе, когда ты болеешь?
— Я сама забочусь о себе.
— Мне приглядеть за тобой? Я останусь здесь, буду ухаживать за тобой. Приготовлю все, что ты скажешь.
— Ах, Антоний… — простонала она. Потом добавила: — Когда я болею, то предпочитаю быть одна. Не хочу, чтобы ты видел меня больной, тебе наскучит…
— В болезни и здравии… — засмеялся я.
— Достаточно только в здравии, — мягко произнесла она.
Я хотел настоять, но понял, что моя настойчивость не сработает. Словно было что-то в нас, независимое от нас самих, большее, чем мы, непреодолимое, несмотря на наши желания, словно между нами возникла гибкая и прочная стена, невидимая и упруго отталкивающая, стоило только ее коснуться.
— Давай, иди уже, — сказала она, — я устала, хочу прилечь.
— Ты не хочешь меня?
— Я буду в порядке через несколько дней, — ответила она, — сейчас я и правда устала.
Я встал. Мадам Хаят проводила меня к двери… Я стоял на пороге и смотрел на нее. Протянул руку и вытащил заколку, золотисто-рыжие волосы упали ей на плечи. Она смотрела на меня, не двигаясь.
Потом медленно закрыла за мной дверь.
Спускаясь вниз, я думал о выражении, которое появилось на ее лице, прежде чем закрылась дверь: что это было? Ее взгляд был подобен взгляду оракула, который видит будущее и спокойно принимает то, что сокрыто в нем, отказываясь от бунта и борьбы. Я уже видел эти тончайшие, тронутые печалью улыбки людей, покоряющихся судьбе.
Я чувствовал, что меня разрывает на части, и пытался успокоиться, повторяя про себя ее слова: «Я буду в порядке через несколько дней». Она никогда ничего не объясняла и не оправдывалась, поэтому не стала бы лгать. Она будет в порядке через несколько дней.
Через три дня я обнаружил подсунутую под дверь банковскую квитанцию, кто-то перевел деньги на мое имя. В графе отправителя невозможно было прочитать неразборчивые буквы, в назначении платежа стояло: «на поездку в Канаду». Я пошел в банк. Сказал, что мне пришли деньги, и показал квитанцию. Меня отвели к сотруднице. Это была ухоженная молодая женщина. Она взяла квитанцию, проверила информацию на своем компьютере.
— Вам отправлено сто тысяч лир, — сказала она.
Меня заполнила безмерная радость, независимая от всех других чувств, радость человека, спасенного с тонущего корабля. Я вдруг позабыл обо всем, обо всех, про весь мир, был только я, и я был спасен. Все, что я пережил после смерти отца, все, кого я повстречал, все чувства, которые я испытал, стерлись, не оставив и следа. Я был свободен.
С хладнокровным эгоизмом я перевел деньги в иностранную валюту и положил их на свой счет. Вышел из банка с огромным и безмятежным чувством облегчения.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать произошедшее, все, через что мне пришлось пройти. Внезапно до меня дошло: она продала свою машину. «Ушла, — подумал я, — бросила меня. Я больше никогда ее не увижу». В горле застрял комок, не дающий вздохнуть, кружилась голова, я испугался, что упаду, и сел на тротуар. Улица кружилась и затягивала меня в водоворот пепельного цвета.
Немного придя в себя, я позвонил с первого попавшегося телефона. «Этот номер больше не существует», — сказал механический голос, который я возненавидел.
Я поймал такси и поехал к ней домой. Машины не было. На ее месте припарковалась другая. Шторы в окнах задернуты.
Я постучал в дверь. Снова и снова.
Мадам Хаят не открыла.
  
XIII
 
Первые дни я был как слепец и жил в постоянном полумраке, город вдруг стерся из памяти, я не мог вспомнить названий улиц, не мог найти дорогу. Я бродил, когда не мог заснуть, не мог остановиться, мне приходилось часто дышать во время ходьбы, потому что было трудно вдохнуть. Представляя, что больше никогда не увижу мадам Хаят, я чувствовал себя запертым в комнате без дверей и окон, мой разум изо всех сил пытался выбраться из этого ужасного места. Сожаление о несказанных словах, которые я мог бы сказать ей, душило меня.