Мадам Хаят

На следующее утро мы проснулись уставшими, за завтраком зашел разговор о смерти.
— Спиноза говорит, что всякое существо стремится пребывать в своем существовании.
— Скажи этому своему другу, — произнесла она, жадно посасывая дольку апельсина, — что создателя этого существа не волнует, чего оно хочет.
— Он не мой друг, а очень известный философ.
— А, так он мертв…
Иногда она выдавала такие непонятные реакции, что мне требовалось много времени сообразить, о чем она говорит.
— Мертв? При чем тут…
— Разве вы не называете тех, кто умер, философами? Живых разве называют философами?
Она говорила о философах, как о соболях.
— Мы часто называем живых философами.
— Их ранг повышается, когда они умирают?
— Не знаю, — засмеялся я. — Спиноза — замечательный человек, очень глубокий философ.
— Чем именно занимаются эти ваши философы?
— Стремятся создать систему, которая раскроет тайну жизни.
— Они нашли тайну жизни?
— Они все еще пытаются придумать объяснение.
— То есть так и не смогли найти…
Я поник.
— Не смогли.
— Я тоже не нашла. Неужели я тоже стану философом, когда умру? — сказала она со смехом.
— Не думаю, — ответил я.
— Ладно, а была бы я философом, если бы написала книжку в одну строку: «В жизни нет никакой тайны, глупцы»?
— Не думаю.
— Вы относитесь ко мне так несправедливо, потому что я женщина?
Когда мы говорили о таких вещах, она обычно хихикала, подшучивала надо мной.
— Ты зря читаешь эти книги, Антоний, — говорила она, — никто не знает о жизни больше, чем я.
— Давай не будем преувеличивать наше невежество, — смеялся я.
— Ну, вот ты столько книг прочитал, давай, скажи мне, что такое жизнь? В чем ее секрет? Какова цель?
Она продолжила, прежде чем я успел ответить:
— Ладно, это сложные вопросы, хватит. Позволь задать простой: почему тараканы идут в одну сторону и вдруг одновременно все поворачивают в другую?
— Я не знаю.
— И никто не знает.
Мадам Хаят настолько красиво улыбалась, что иногда мне казалось, что я могу беседовать с ней о философии всю оставшуюся жизнь.
— На днях я смотрела документальный фильм о квантовой механике, — сказала она.
— Квантовой механике? — удивился я.
— Те, кто имеет дело с мельчайшими частицами, называют их субатомными…
— Я знаю, что это такое. Бывают документальные фильмы о квантовой механике?
— Конечно… На любую тему есть документальные фильмы. — Она вдруг стала серьезной. — Они провели один чудной эксперимент…
Я так и продолжал смотреть на нее.
— Что-то, что они называют двухщелевой опыт. Электроны внутри этих атомов, когда за ними наблюдает детектор, ведут себя как частица, а когда детектор выключен, они внезапно меняются и начинают вести себя как световые волны. Если наблюдаешь — частица, если нет — свет… А ты знаешь, что существуют свободные радикалы?
Я никогда не слышал о таком:
— Правда?
— Клянусь, — сказала она голосом маленькой девочки, — я только недавно посмотрела. У этих крошечных частиц нет ни правил, ни системы. Если маленькие ведут себя так, представь, что вытворяют большие.
— Пойдем на базар? — вдруг сказала она. — Дома все закончилось, к тому же там весело. Я так люблю рынок.
Разговор о смерти завел нас в дебри квантовой механики, а оттуда вдруг вырулил на базарную площадь.
— А ты такая же, как эти радикалы, — сказал я, — никогда не знаешь наперед, куда тебя понесет.
— Хочешь, оставайся дома, я схожу и вернусь.
Мне не хотелось оставлять ее в тот момент. Я никогда в жизни не был на рынке, там было слишком многолюдно. Фрукты и овощи всех цветов были сложены аппетитными горами на деревянных прилавках, выстроенных в ряд, продавцы постоянно кричали и нахваливали свой товар, брызгая водой из жестяных банок на зелень и овощи, от которых поднимался прохладный, свежий аромат. Брезентовые тенты, привязанные к деревянным кольям над прилавками, скрипели на ветру. Покупатели, бродившие между рядами в поисках самого дешевого и свежего товара, долго торговались с продавцами. Толпа опьяняла, как крепкий напиток. У меня кружилась голова от цветов, запахов, звуков, людей. Я постоянно натыкался на кого-то и извинялся. Мадам Хаят шла, никого не задевая, ела фрукты, предложенные на пробу, торговалась играючи, заставляя продавцов умолять: «Не делай этого, сестра, разве может быть такая цена!», а затем покупала за названную вначале цену и вешала пакеты на меня. Я не умел носить сумки или ходить по рынку… Я ронял яблоки, пытаясь собрать их, разбрасывал картошку, а ловя ее, то и дело врезался в прилавки. Мадам Хаят, лениво улыбаясь, наблюдала за мной.
 
— Не жалей меня, — сказал я.
— Ни в коем случае, — ответила она, — так ты познаешь тайну жизни, Антоний.
Никто в моей жизни никогда не издевался надо мной с такой ласковой улыбкой. Я узнал, что любовь состоит из невообразимых звуков и гримас. Не знаю почему, но я понял, что представлял себе любовь как более тяжелое, глубокое, даже немного печальное чувство, тогда как любовь, которую я испытывал в тот момент, была очень сильной, но в то же время очень радостной эмоцией, которая рождала ощущение, что я вот-вот оторвусь от земли. С каждой улыбкой мадам Хаят, с каждым саркастическим словом и ее пренебрежением почти ко всему человечеству я привязывался к ней чуточку крепче и становился чуточку легкомысленнее. Много позже, слепо блуждая по улицам, я пойму, как это радостное легкомыслие вызывало такое глубокое пристрастие, как оно поселилось в душе, не встречая препятствий, как его отсутствие обернулось печальной тяжестью.
— Я собираюсь принять душ, — сказала она, вернувшись домой.
— Я тоже, — сказал я.
— Со мной?
— Нельзя?
— Пошли…
После душа я помогал ей на кухне. Мы были похожи на пару молодоженов, которые вместе идут на рынок, вместе принимают душ, вместе готовят ужин. Эта мысль превратилась в мечту, я представил, что я женат на мадам Хаят. Я нашел эту фантазию очень привлекательной. Если бы она захотела, я бы сразу же взял ее в жены.
Я не умел готовить, не имел ни малейшего представления, что делать, моя неопытность забавляла ее:
— Ты прочел столько книг, но ни тайны жизни не знаешь, ни готовить не умеешь. Ты не постиг две самые важные вещи.
После ужина мы посмотрели документальный фильм о цветах. Рассказчик описывал, как цветы привлекают насекомых: запах, цвет и нектар.
— Что тебе это напоминает? — спросила мадам Хаят.
— Не знаю что…
— Ай, Антоний, какой же ты дурак! Да женщину же! Запах, цвет, нектар…
Вид орхидей, называемых пчелоносными, был, по словам мадам Хаят, «самым шлюховатым». Цветок имитировал самку пчелы и испускал запах пчелиной матки. На этот запах прилетали трутни, пыльца орхидеи прилипала к их лапкам. Запах этой пыльцы также привлекал самок пчел. Природа находилась в состоянии постоянного спаривания, прекрасного бесконечного соития… Казалось, что это и есть единственная цель природы — выступать в роли свахи, постоянно сводящей самцов и самок. Я это понимал, но не понимал цели: зачем ей понадобился этот огромный бордель в нашем уголке Вселенной?
На следующий день я рано ушел на занятия. Я был изрядно уставшим и очень счастливым. Зашел домой переодеться и выпить на кухне чая. Там я задрожал от ужаса, которого никогда прежде не испытывал, вплоть до того, что почувствовал, как в моей голове трясется мозг.
В торце длинного стола сидела Сыла.
У нее было бледное лицо и воспаленные глаза. Усталость и печаль застыли в чертах, как железная маска. Первая моя мысль была, что она узнала, где и с кем я провел ночь, и пришла спросить с меня за это.
— Что стряслось? — спросил я.
— Отца забрали.
— Кто забрал?
— Полиция.
— Когда?
— Рано утром.
— Куда они его увели?
— Не знаю… Мама звонила знакомому адвокату, он сказал, что разберется, но я не уверена, что он разберется, — арестовывают и адвокатов. Они тоже боятся. Я не знала, что делать, пришла к тебе, не нашла тебя в твоей комнате, поэтому села здесь ждать.