Черные начала. Том 1. Том 2 (СИ)

— Это Шун.
— Шун? — попытался я вспомнить такого человека. — Мальчик или девочка?
— Мальчик, очки, светлые волосы, хлипкий. Он подходил ещё одним из первых к тебе.
— Да-да, что-то такое помню… — кивнул я, вставая. — Рядом никого?
Люнь вылетела за пределы домика и через несколько секунд вернулась, покачав головой.
И всё же, сохраняя определённую осторожность, я открыл дверь. Передо мной стоял уже знакомый паренёк, только без очков, чьё место было в библиотеке, а не в лагере для отморозков, готовых убивать ради вступления в секту. Весь заплаканный, с огромным синячищем под глазом, из-за которого не было видно глаза, и изогнутым носом. Про верхнюю губу, которая свисала так, что закрывала нижнюю, говорить было бесполезно.
Да, знатно помяли. Меня тоже так били в своё время.
— Это они, — я даже не спрашивал.
Парень, кажется, даже ответить не мог, чтобы не расплакаться. Да, я понимаю, так обидно, что хочется реветь, как девчонка.
Я кивнул, приглашая его в комнату, после чего закрыл дверь. Только сейчас заметил, что он придерживает одну из рук.
— Сломали?
Он закивал, и из глаз хлынули слёзы.
Ну… я ожидал этого, конечно. Даже не надеялся на то, что смогу как-нибудь уследить за всеми, чтобы их не тронули. По сути, просто ждал, когда те сделают ход, прекрасно понимая, что кем-то придётся пожертвовать. И всё же, раз я сказал, что прикрою…
Я достал из сумки две зелёные пилюли и вложил в здоровую руку парня.
— Сколько их было?
Тот забросил их в рот и показал три пальца.
— Трое? А как давно?
— Минут… десять назад. У домика, — пробормотал он.
— Забрали что-то?
— Ничего не взяли, у меня ничего не было… — шмыгнул он, едва не плача.
— Понятно… Где они живут? Можешь назвать номера домиков?
Но парень запомнил лишь одного из них, какого-то высокого придурка, который очень гордился своим красивым лицом и, как он описал, был действительно приятным на вид. Кажется, кого-то подобного я уже видел с леса и даже вроде как знаю, где он живёт.
— И что будем делать? — спросила Люнь.
Но я знал, что надо делать. Надо сразу отреагировать. Показать, что я держу руку на пульсе и готов хоть днём, хоть ночью идти и бить рожи тем, кто покушается на людей под моей защитой. Раз уж я взялся за это дело.
— Сиди здесь, Шун, — сказал я, после чего захватил несколько серо-зелёных пилюль на всякий случай и вышел.
Огляделся и направился к предполагаемому домику. На улице было уже темно. От солнца остался лишь такой оранжевый след на горизонте, который не давал света от слова совсем. Но зато от звёзд и лун его было хоть отбавляй. Те немногие, что мне встречались, бросали на меня опасливые взгляды и тут же начинали шушукаться между собой.
— Юнксу! Стой, погоди! Ты чего удумал?! — попыталась остановить меня. — Ты знаешь, что Лунная Сова только спит и видит в сладких снах тот момент, когда сможет тебя убить!
— Плевать. Я не собираюсь никого убивать. Просто сделаю больно.
— Юнксу! Да погоди ты! Юнксу! Ты меня слышишь?!
Но, кажется, я уже ничего не слышал. Совсем ничего.
Эти ублюдки просто не могут оставить меня в покое. Достают даже через такие сраные мелочи, херососы. И если они решили попробовать меня на зуб, я эти сраные зубы им в затылки повбиваю.
А я уже стучался в дверь. Стучал по двери тихо, скромно, словно ребёнок стучится. Почему я был уверен, что он здесь? Да и вообще, это точно тот домик? Нет, плевать, как увижу, сразу пойму.
— Юнксу! Очнись! Ты слышишь меня?!
— Сгинь нахер.
— У тебя опять начинается!
— У меня ничего не начинается.
— Ты просто не…
В этот момент дверь открылась, и прямо передо мной оказался такой красивый пидорок, который на зоне отлично бы сошёл за бабу.
— Сюрприз, — прошипел я и, не дав тому даже опомниться, со всей дури дал ему быка прямо в рожу.
Послышался хруст, красавчик отшатнулся назад, но я не дал уйти в дом. Схватил за грудки и просто вышвырнул на улицу, заставив кубарем прокатиться по земле.
Встал на четвереньки и тут же получил под дых, откатившись.
 
— Где смелость, ублюдок? — прохрипел я не своим голосом. — Дружки очко пробкой не закрывают, и уже весь дух вышел?
— Я тебя уро…
Он не договорил — моя нога не дала ему этого сделать, когда захлопнула ему челюсть на полуслове. И я… набросился на него.
Мне было тошно от него, от его рожи.
От этого места.
От всех людей, что меня окружали.
У меня не было нелюбимых людей — я всех ненавидел одинаково сильно. И этот мудила был одним из тех, кто мне делал плохо и больно. Боль лечат — мудаков убивают.
Где-то на границе сознания таяли крики, на самых дальних подступах виднелись тени, которые не несли мне ничего, кроме злобы и опасности. Они кружили в хороводе, готовые напасть, вгрызться в меня, словно тьма. И если они так хотят разобраться со мной, то пусть выстраиваются в очередь после того, как я закончу с этим.
Этим.
Он улыбался, он смеялся всем в лицо, и я сломал его лицо. Теперь он не смеётся. Лишь улыбается, и я уже оседлал его и теперь ломал его красивое, нежное и нетронутое горем лицо, чтобы даже улыбки оно никогда не выдавило.
Он смеялся надо мной, ему было смешно. Он считал, что лучше меня. Но он даже не знает, через что я прошёл, чтобы убить его. Он никогда не терял дорогих ему людей, он не боролся за свою жизнь, не пытался выбраться из дерьма, которое тебя окружает и топит — нет, он пришёл и решил взять то, что ему не принадлежит. Решил, что весь мир у его ног.
Я выбивал из него это чувство вседозволенности. Я вырву его рёбра, я выгрызу ему шею и выдавлю глаза.
И я ломал его прекрасное представление о мире кулаками, сбивая их в кровь. Я должен сломать что-то прекрасное, чтобы почувствовать себя лучше. Когда от его лица ничего не останется, я буду чувствовать себя лучше, а сейчас он должен был сдохнуть. А потом я примусь за других, примусь за других, за всех, кто меня окружает.
Они все хотят мне зла. Я должен убить их, я должен защитить себя. Я должен их всех сломать. Я просто хочу жить своей жизнью. У меня больше нечего забирать, и я убью их всех. Я… я…
Я потерял связь с реальностью.
Я замер.
Я остыл, моему сердцу холодно.
Я хороший. Я правильно сделал и наказал его.
Я…
— Сделал то, что должен был, — это был не мой голос, но он читал мои мысли.
Да. Сделал. Я победил, а он плачет. Он плачет, но слёзы теряются в крови и мясе, оставшемся от его лица. Он больше не сделает никому плохо, он будет бояться. Ему больно и страшно, я победил. Мать гордилась бы мной, ведь я защитил тех, кто слабее.
— Она бы не гордилась мной.
Почему? Ведь я защитил слабого от сильного и плохого.
— Она умерла, — пробормотал я, глядя на лицо человека. Мне было неожиданно плевать.
— И она всё равно рядом, ты поступил хорошо, слышишь? Ты просто защищал слабого, кто доверился тебе. Отпусти его. Его боль не сделает тебе больше легче. Давай же, — такой мягкий голос. Наверное, такой должен был быть у матери.
— Откуда тебе знать?
— Я знаю.
Я поднял взгляд и увидел, как вокруг толпятся теней шесть или семь. Они стали проявляться, жалкие, не способные справиться с собственным страхом, люди.
— Они не причинят тебе зла, — девушка стояла передо мной, как ангел, единственная, другая. Светящаяся во тьме. — У тебя пилюли в кармане.
Какие пилюли? Что за пилюли? Колёса? У меня?
Я вытащил две серо-зелёных капсулы.
— Засунь ему в рот. Давай же… — она осторожно взяла мою руку, прохладная, как зимняя стужа, и повернула ладонь вбок, чтобы те скатились ему в рот. — А теперь идём. Я провожу тебя домой.
— Домой? — удивлённо спросил я.
— Идём, — она протянула мне руку, словно ребёнку, и повела меня через какую-то деревню домой.
— Кушать хочу.
— Мы покушаем, идём, — ласково ответила она. — Идём, не бойся.
— Меня трясёт…