Блокада. Книга 3. Война в зазеркалье

– Рихард, – возмутился Клейнмихель, – это было честное пари!
– А потом, когда я сорвался… и лежал, бездыханный, недвижный… эти засранцы даже не попытались мне помочь. Они смеялись надо мной!
Он протянул руку и попытался щелкнуть Клейнмихеля по носу. Тот брезгливо отстранился.
– Вилли! Пива!
– Куда вам еще, господин Кох, – пробурчал бармиксер. – Все, на сегодня лавочка для вас закрыта.
– Все, все меня ненавидят, – сообщил Кох Жерому. – Один вы, господин гаупштурмфюрер, обошлись со мной по-человечески. Позвольте мне угостить вас шнапсом!
Жером внимательно посмотрел на него и усмехнулся.
– Почему бы и нет. Рад нашему знакомству, обершарфюрер.
  
Глава третья
 
Голова Абдула
 
Северный Кавказ, август 1942 года
Леха Белоусов был казак потомственный, древнего роду. Дед, Прокоп Кузьмич, был пластуном в русско-японскую войну, прославился тем, что взял как-то в плен аж восемь самураев сразу. Отец, Федор Прокопьевич, в Гражданскую гвоздил жидков и комиссаров так, что только кровавые сопли летели. Потом, когда большевики все же одолели, попал под жесткий гребень расказачивания. А как иначе? Для новой власти он был врагом, и марципанов от Советов ему ждать не приходилось.
Оттрубил Федор Белоусов десять лет где-то в Сибири, а тут как раз подоспел приказ о снятии ограничений на службу казакам в рядах РККА. Отец написал письмо лично Ворошилову – вину, мол, свою перед Родиной искупил тяжким трудом, хочу теперь защищать ее так, как учили меня отцы и деды. Взяли Федора Белоусова в 12-ю Кубанскую казачью дивизию, дали коня, шашку и парадную форму. Прослужил Федор Прокопьевич верой и правдой шесть лет, а неделю назад пал смертью храбрых в жестоком бою у станицы Кущевской. Силы были неравны: два сабельных казачьих полка против 198-й пехотной дивизии и двух отборных полков СС, один артиллерийский дивизион кубанцев против двенадцати пушечных и пятнадцати минометных батарей врага.
А впереди шли стальной цепью танки генерала Клейста. 
Казаки ринулись на прорыв – конной лавой на танки. Шансов у них не было никаких, но они все же прорвались – забросав бронетехнику врага гранатами, бутылками с огненной смесью, сметая следовавшую за танками пехоту смертоносными струями пулеметного огня. Прыгали, страшно крича, прямо с седел на броню танков, закрывали смотровые щели боевых машин бурками и шинелями, а если немец по глупости высовывал из люка голову – сносили ее одним ударом шашки. 
Через час поле было усеяно трупами немцев и казаков, дико ржали пытающиеся подняться раненые лошади. Поредевшие отряды казаков отошли обратно к станице и еще два дня сдерживали германскую силищу, не давая ей продвинуться к Краснодару. Но для Федора Белоусова тот бой стал последним.
Леха же Белоусов был молод и по молодости считал себя бессмертным. О героической гибели батьки он узнал от батькиного кума Николая – тот, получив пулю в локтевой сустав, был направлен комдивом в Майкоп, в госпиталь. Майкоп пал спустя несколько дней.
– Оставь меня, Леха, – строго сказал Белоусову Николай. – Мне все равно уже шашкой не махать, а пострелять маленько гадов я и отсюда сумею. А ты с нашими иди на Туапсе, там сейчас самая жара будет...
Сплюнул Леха от обиды, взял свою винтовку и ушел к побережью вместе с тремя такими же, как и он, молодыми казаками.
Но до побережья им добраться не удалось. Танковый клин немцев, нацеленный на Туапсе, перерезал им дорогу. Парни спрятались в маленьком сарайчике, в бессильной злобе наблюдая, как маршируют по пыльной дороге солдаты в ненавистной серо-зеленой форме. 
– Давайте вон там на высоте заляжем и перещелкаем их, как курей, – предложил Леха. Из всех четверых он был самый решительный.
– Перещелкал один такой, – неожиданно донеслось из темного угла сарая. Казаки схватились за оружие. Из темноты выдвинулся невысокий, но очень широкий в плечах лысый мужик в застиранном до дыр полевом хэбэ. – Герой сопливый, один против дивизии! Попробуй стрельни – фрицы тебя из миномета быстро уконтропупят. А вы, хлопцы, за стволы-то не хватайтесь, не хватайтесь. Своим бояться меня нечего, а были б вы вражины, давно вас голыми руками передавил бы...
 
Так в их отряде объявился командир, он же дядька Ковтун. Была ли это фамилия или кличка – никто из ребят так и не узнал. Ковтун был мужик себе на уме, хваткий и тертый, но вояка, судя по всему, первостатейный. Горными тропами, искусно обходя немецкие кордоны, он вывел маленький отряд к реке Шахе, переправившись через которую казаки оказались в предгорьях Большого Кавказского хребта. Отсюда, по словам дядьки Ковтуна, можно было спокойно добраться до перевалов, где должны были стоять войска 46-й армии.
По пути им лишь раз встретился немецкий разъезд – видимо, конные разведчики. Было их трое, и дядька Ковтун велел молодым казакам не мешаться: сам справлюсь. Бесшумно спрыгнул со скального выступа на спину одного из всадников – тот рухнул на землю уже с торчащим под лопаткой ножом, – уклонился от пули второго, скользнув куда-то под брюхо лошади, и уже оттуда снес немцу половину черепа из трофейного парабеллума. Третий немец бросил оружие и сдался. Хотели его допросить, чтобы узнать, какая сила идет за ними, но немец ничего не говорил по-русски, кроме «карош», «карош», а по-немецки никто из казаков не понимал. Пришлось фрица прирезать и прикопать у ручья, как и двух остальных. Лошадей забрали себе, но через два дня оставили – дядька Ковтун сказал, что по той тропе, которой он поведет их на перевал, лошади не пройдут.
Забравшись на высоту, они увидели внизу грязно-серую реку, вливавшуюся в долину. Это опять были немцы, и их снова было много, даже больше, чем тогда, под Туапсе.
– Вот хады, – с чувством сказал дядька Ковтун, сплевывая в пропасть. – К перевалам прут, сволочи. Чуют, что по побережью им не пройти, там их морская пехота в лепеху раскатает, так они на горы нацелились...
– Ну, в горах-то мы их запросто остановим, – легкомысленно сказал Антоха Бобров и тут же получил от командира затрещину. 
– Остановил один такой! У германца для горной войны особые солдаты есть, не шелупонь зеленая. «Едельвейсы», слыхал?
– Нет, не слыхал, – скривился Антоха, потирая затылок. – Что еще за едельвейсы?
– По-нашему, горные егеря, – буркнул командир. – В Германии ж горы, поди, тоже есть.
Далеко на севере поднимались к небу черные султаны дыма, оттуда доносились слабые отзвуки канонады – наши изо всех сил пытались остановить продвижение немцев к Большому Кавказскому хребту. Судя по вползавшей в долину дивизии – безуспешно. 
Немцы шли споро – Леха прикинул, что у перевалов они окажутся самое позднее послезавтра.
– Надо наших предупредить, – сказал он. – Вон их сколько!
– Надо, – хмуро подтвердил дядька Ковтун. – Так что нечего тут рассиживаться, лезем в горы!
– А чего не по дороге? – спросил Антоха.
– А потому что на дороге нас сверху любой увидит, – непонятно ответил командир. – Как вот мы фрицев сейчас видим...
«Кто может нас сверху увидеть? – подумал тогда Леха. – Разве только свои?»
Но уже к вечеру он понял, как сильно ошибался.
Они пробирались по склону, прячась за стеной высоких сосен. Внезапно шедший впереди Ковтун остановился и обернулся, прижимая палец к губам.
– Ш-ш, люди внизу!
Осторожно приблизившись к командиру, Леха заглянул ему через плечо. 
К склону ущелья прилепился с десяток домиков – обычный горный аул. Над крышами домов курился сизоватый дымок. Видны были маленькие фигурки людей, снующих между дворами. 
– Гляди, что делают, – Ковтун выматерился сквозь зубы.
Леха присмотрелся. Пятеро или шестеро крохотных человечков стучали молотками, сколачивая что-то из длинных досок. Сначала ему показалось, что они строят забор или, может быть, лестницу, но постепенно он понял, что это было на самом деле.
Обитатели аула сколачивали длинные столы.