ЛВ 3 (СИ)

— Ничего, — хрипло ответил, — пройдет. Сейчас пройдет.
Ну, пройдет, так пройдет, значит подождать надобно.
— Да уж, потрепала нас с тобой жизнь, — молвила тихо, по волосам черным пальцами проводя.
— Потрепала, — сдавленно согласился он. — Только меня потрепала за дело, а вот тебя за что, понять не могу.
Пожала плечами безразлично, подумала, да и ответила:
— А и меня за дело, аспидушка. Я же не без греха, кто бил — ударяла в ответ, кто на пути вставал — с тем в схватку бросалась, кто в спину плевал — к тому лицом разворачивалась, спуску никогда не давала.
Голову поднял, в глаза мои взглянул устало, да и молвил:
— И что же в том плохого, Веся?
— А что в этом хорошего? — спросила в ответ.
Рука его щеки коснулась, провела нежно, а в глазах горечь медленно таяла, и в синеве просыпалось что-то другое, что-то странное, что-то волшебное, что-то удивительное… и почему-то знакомое.
— Знаешь, — голос его звучал так, что казалось, он души моей касается, — всегда чувствовал себя лишним в этом мире. Всегда. Всю свою жизнь. А теперь, больше не лишний. Теперь к месту.
Слов я не поняла, все в глаза вглядывалась, что-то родное в них углядев, а что понять не могла. От того и не заметила, миг в который глаза такими близкими стали, а к губам мужские губы прикоснулись. И задохнулась я, осознав, что творится-то тут. Да только возмутиться не успела я — вновь обнял аспид, к себе прижал, да так, что голова моя напротив сердца его, губами к волосам прикоснулся да и сказал тихо:
— Ты для любви создана, Веся. Не для битвы, не для того, чтобы ударом на удар отвечать, не для схваток смертельных, где на кону жизнь твоя, а для любви. И любви в тебе столько, что не на одну весну хватит — на тысячу. Ты же всех любишь, цветок мой сорванный, ты любишь всех. Лес свой любишь, всех кто в лесу твоем живет, тех, кто живет по близости, и даже тех, кому помощь нужна, любишь тоже — мимо беды чужой никогда не пройдешь. А войну оставь мне, мое это дело. Я для войны был рожден, война моя стихия, мне и воевать.
Молчала я, слушала, едва дыша, и все понять хотела — это он про навкару сейчас? Не выдержала, спросила:
— Это из-за навкары речи такие?
Усмехнулся, прижал крепче, выдохнул, волос губами касаясь:
— Угу, навкару имел ввиду.
— Аааа… ну ладно, сам с ней воюй, я не против.
— Как прикажешь, госпожа моя, — только по голосу слышно, что смех едва сдерживает.
Но смех тот странный, горечь в нем слышится, такая невыразимая горечь.
И я объяснить попыталась, сказала негромко:
— Аедан…
Он вздрогнул от имени этого, словно не слово сказала, а хлыстом ударила, и дыхание затаил вновь, а я продолжила:
— Ты не серчай, что в Гиблом яру в бой вступила, тебя не предупредив.
— Я не серчаю, — ответил хрипло, — я в бешенстве.
От груди своей чуть отодвинул, в глаза мои змеиными взглянул, да и произнес страшно, голосом тихим, до костей пробирающим:
— Ты хоть осознаешь, что такое навкара, ведунья ты моя непутевая?
— Осознаю, конечно. И знаю про нее все и ведаю. Да и кто про навкару-то не знает?
Странно поглядел на меня аспид, да и ответил:
— Почитай что все.
— Серьезно? — скептически я на аспида воззрилась. — А ты, Аедан, сам-то знаешь хоть кого-то, кто бы про навкару-то не знал?
Улыбнулся аспид, головой отрицательно покачал, да и ответил:
— Нет, Веся, я таких не знаю. Быть может от того, что среди людей определенной профессии завсегда жил?
— Это какой такой профессии? — вмиг заинтересовалась я.
— Монстроубийственной, — без улыбки ответил аспид.
Жутко звучало это. Вот я не выдержала да и спросила:
— И каково тебе, монстру, среди людей такой профессии жилось-то?
А он в глаза мне глядя, взял да и ответил:
— Плохо, Веся. Мне до встречи с тобой в принципе всегда плохо жилось.
— Ааа, — протянула я, да и отодвинулась от аспида аккуратненько. — Ну, что ж, поговорили мы с тобой, теперича давай, убирай круг алхимический, а то дел у меня невпроворот, да еще и с двумя навкарами разобраться надо.
— Я разберусь, сказал же, — холодно напомнил аспид.
 
— Ну да, сказал, — я правда уж и забыла об этом, но мы девушки такой народ — о неважном часто забываем, — да только мне бы узнать надобно, откуда это еще две навкары взялись. И я с первой побеседовать не сумела, не ко времени было, а один вопрос у меня точно имеется — где кровь мою взяли те, что по моему следу тварь эту направили.
— Дьявол! — выругался аспид.
— Не-не-не, этих звать не буду, — поднялась я резво на ноги. — Аспидушка, да ты хоть знаешь, кому ведьмы в карты проиграть могут выпивши?
— Кому? — заинтересовался определенно аспид.
— Дьяволам! — и я не ругалась, я правду говорила. — Смерть как не люблю их. Не переношу просто.
***
— Ну-с, раздавай, — басовито-радостно предложил дьявол.
И крикнул дрожащим вовсе не от холода русалкам:
— Хвостатые, вина мне!
Ненавижу дьяволов.
Но навкары молчали. И первая, и вторая, даже погибая, даже погребенные под землю в коконе из кореньев и лиан (даже не ведала, что Ярина у меня такая на убийственные выдумки способная) не сказали ничего. Ни откуда пришли, ни почему обе на мою кровь были нацелены. Аки собаки охотничьи, которым дали кусок тряпки для запаха да и погнали с криком «Найти», правда этим еще и приказали «Убить». Ну да не суть.
— Тасуй, ведьма, тасуй хорошо, для себя стараешься, — дьявол хохотнул довольно.
Еще б ему не радоваться — ведьма вызывала. Самолично пентаграмму рисовала, по земле ползая. И ладно Гыркула с вампирами вежливые, слова не сказали, а вот моровики с волкодлаками напотешались надо мой всласть. Угорали так, что за животы хватались. Но это ничего — я ведьма простая, коли нужон дьявол, значит, будет дьявол и точка.
— Во что играть будем? — спросила, точно зная, что проиграю.
Во все проиграю. Во что ни начну играть, вот во все и проиграю.
— В покер? — снова я, а то этот красный с рогами да копытами лишь скалится нагло, так нагло, что моя воля, я б на него порчу наслала.
Правда не умею, но ради хорошего дела готова научиться.
— В дуру, — нагло ответил дьявол.
— Почему это в дуру? — не поняла я.
Дьявол хмыкнул и выдув еще чарку вина, пояснил:
— В дурака играть смысла нет, если дура здесь есть только одна.
Так, а вот это уже оскорбление. Я молча карты на стол кинула, на стул откинулась, руки на груди сложила да и сообщила внаглую:
— Хм, к слову о дураках… Дьявол, а в курсе ли ты, где находишься?
Изменился в лице рогатый. Огляделся внимательно. И что видел он? Избенку покосившуюся, стол да два стула у стены избенки той, очаг на котором мясо томилось (жрут дьяволы как не в себя, вот и подготовилась), русалок-прислужниц, да лес вокруг древний, нехоженый. А вот чего не видел, так это моровиков, бадзуллов, аук и анчуток, а еще вампиров, волкодлаков, и даже аспида с водей. Последние двое ко мне ближе всех были — один под дуб маскировался, от чего кот Ученый улыбался широко и паскудно не затыкаясь, а второй под кочку. Остальным пришлось кому как скрываться, кого магией прикрыли, кого и ветками да травой, а кого и землицей присыпали — ну не хватило на всех желающих ни магии, ни даже травы с ветками.
— Гхм, — прокашлялся дьявол, да на меня глазками красными взглянул уж вовсе не насмешливо — настороженно, — напомни-ка мне, ведьма, кто ты?
«Сделано, госпожа» — сообщила Ярина.
И вот тогда паскудно улыбнулась уже я.
Просто достал он — пока вызывала, пока умоляла на зов ответить, пока из пентаграммы выбирался неспешно, пока русалок моих да меня словами разными поносил — я молчала. А как не молчать — Ярина хоть и опытнее Леси, а ход из ада все равно вмиг не заделала, повозиться пришлось. А мне, соответственно, молчать пришлось. Такая вот она жизнь, иной раз сидишь и молчишь, потому как терпеть надобно.
 
— Три вопроса, — не отвечая на вопрос дьявола, который уж и пить перестал — понял, что дело не чисто, — тогда отпущу. А коли не ответишь — то извиняй, но тут дело такое… оголодали у меня кикиморы, совсем оголодали.