Цветущий холм среди пустого поля

Оно, конечно, цезаризм, царь – помазанник Божий, обожествленная бюрократия. Но где ее колыбель, этой самой русской самодержавной бюрократии? Не в петровских ли всепьянейших соборах? Не Бахус ли ее отец, и если он, то при чем тут православие? Не могу не согласиться с Бердяевым, что «русская бюрократия есть корректив русской темной иррациональности, ее рассудочно-деловое дополнение… В ней есть вечные мистические реакции против всякой культуры, против личного начала, против прав и достоинства личности, против всяких ценностей. Эта погруженность в стихию русской земли, эта опьяненность стихией, оргийное ее переживание…»
В XIX веке, в вашем веке, Иван Федорович, когда иерархия Российской Императорской Церкви (язык не поворачивается назвать ее православной) настолько ослабла, что не могла уже не пускать вверх, самое мощное восхождение началось. Тут-то и наступил Золотой век России. На религиозную гору Тайны взошли и благополучно продолжили путь к горе Крестной некоторые добродетельные и богословски боговдохновенные люди; их, правда, было очень немного, но были, были, и достаточно назвать хотя бы одного святого Серафима Саровского. Возникла русская религиозная философия, самобытная и замечательная: зародилась почти в пустыне (Чаадаев), устремилась вверх, вооружаясь опытом святых отцов-восходителей (Хомяков), и, достигнув вершины, обозрев с них все мировое движение, католический склон и протестантский, заметив, что и там были немногие восходители и покорители, были достижения и прозрения в Тайну и Истину, увидела наконец Богочеловека и сформулировала богочеловеческие исторические цели и направления (Владимир Соловьев).
Грандиозная русская литература. С христианской точки зрения, путь ее, конечно, во мраке лежал, ибо вне церкви воспитывалась, росла и восходить пыталась, преодолевая оглашенное сопротивление Русской Императорской Церкви, оргийное мракобесие и вакхическую ненависть российского чиновничества. Да, у Пушкина почти сплошь Вакхи, Аполлоны и Венеры, мадонны с лицами его собственных возлюбленных; да, обожествлял царей и самодержавие. Но сам гений его разве не от Бога? «Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим», – такое ведь только на вершинах Тайны могло прийти и быть записанным. И увидеть Веельзевулово в том, что все вокруг воспринимали как ослепительное, блистательное, божественное: «И всплыл Петрополь, как тритон… Гроба с размытого кладбища плывут по улицам! Народ зрит Божий гнев и казни ждет». В Петербурге увидеть тритона-левиафана и в им же самим обожествленном Петре – «кумира на бронзовом коне», это ли не отказ от Веельзевулова начала, гневный приказ: отойди от меня, сатана, а стало быть, пусть, предсмертное почти, но очищение и восхождение в христианство.
Да, Гоголь словно весь облеплен сатанинскими рожами; от рож этих, огненных взглядов и злодейств почти так же нет спасения, как во времена католической демономании; да, в «Вии» церковь предстает с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросшей лесом, корнями, бурьяном и диким терновником. Но Гоголь лишь эту церковь увидел и описал, а пренебрегали ею, запускали ее и разрушали, открывая доступ всякой нечисти, другие, и именно те, кто перед Богом и перед людьми несут первейшую ответственность за чистоту религиозного сознания, за нравственность народную, за то, чтобы люди не искушались и не падали, а очищались и восходили. «Церковь Христова, – мягко напоминает Владимир Соловьев, – свята и непорочна, но иерархия российская, без сомнения, может погрешить, может уклониться от долга и призвания своего и тем навести управляемую ею церковь на путь величайших бедствий»…
Увы, плодоносных восходителей даже в XIX веке было слишком мало. Подавляющее большинство по-прежнему обитало в пустыне Опустошения. «Все наши сословия, – свидетельствует Бердяев, – наши почвенные слои: дворянство, купечество, крестьянство, духовенство, чиновничество, – все не хотят и не любят восхождения; все предпочитают оставаться в низинах, на равнине».
 
Однако и среди равнинных и низинных были свои прыгуны, и низкопоклонники, и фокусники. Прыгуны забирались на скалы Мертвого моря и ныряли оттуда. Базаров, например, нырял в науку, в химии, физике, медицине и экономике пытаясь отыскать жемчужины истины. «Сумрачный, дикий, сильный, злобный, честный», как описывает его Тургенев, нырял и выныривал, набрав полную котомку лягушек, на скале своей, которую наверняка почитал за вершину храма, лягушек этих резал, чтобы всем доказать, что души нет и в этом истина, и снова нырял, пока однажды не расшибся вдрызг, и перед смертью мучился кошмаром красных собак.
Прыгали народники, в Мертвом море своего воображения пытаясь слиться с простонародьем, с крестьянством, с трудящимися классами. Ишь как барин скачет, потешался над ними народ. Да и можно ли слиться с народом, самих себя за народ не считая.
Низкопоклонники (и среди них замечательные философские эссеисты) пресмыкались перед государственной машиной, мечтая отдаться ей, как женщина – мужчине.
Фокусники-социалисты рыскали по берегу в поисках камней, похожих на булки; всех, дескать, накормим, всем раздадим поровну, дайте только сотворить великий социальный фокус, чтобы не было отныне богатых и бедных, умных и глупых, больных и здоровых, лучше все обнищаем, все умом тронемся, иссохнем и опустошимся от напряжения, но фокус свой произведем и все станем равными. Дайте только срок!..
Срок очень скоро дали. И такие срока всем отмерили: сперва недоверчивым зрителям, потом зрителям доверчивым, а затем и самим фокусникам…
Но в ваше время, Иван Федорович, какая исключительная по размаху и широте рисуется картина. Чтобы в одно и то же время сочетались едва ли не все исторические и культурные возрасты, соседствовали непроглядный первобытный мрак и искрящие вершины мировой культуры, все искушения одновременно, сокрушительные взлеты и воспаряющие падения, и все на одном историческом полотне, на одной и той же национальной картине жизни!
Мать Россия, уродина злая,
Кто же так подшутил над тобой?
– спросил поэт, а я, пожалуй, отвечу: так вы же и подшутили, Иван Федорович. Вы в самом центре моего полотна. Самый отъявленный фокусник, и низкопоклонник, и прыгун-с, а вдобавок еще и сценарист, программист дальнейшей российской истории. Сейчас объяснюсь, не извольте нервничать.
Начну с вашего Инквизитора. Утверждаю, что он никак не католик. То есть в нем столько всяких ересей намешано, что даже для католического инквизитора много и чересчур. Что, дескать, мир наш в кромешном зле лежит, и лишь немногие и самые избранные спасутся, – манихейство это, и от подобного предопределения католицизм очень давно отказался. Так небрежно цитировать Священное Писание и так произвольно его толковать, полностью игнорируя Священное Предание, способен лишь протестант, и протестант глупый. Деспотичность вашего старика, отрицание всякой множественности форм, всякой индивидуальной свободы, неразличение церкви, государства, собственно общества, законодателя и судьи, священника и гражданского правителя выдает в нем скорее фундаменталиста-мусульманина. Но он у вас еще и вольтерианец, вернее некая адская смесь деизма, атеизма и позитивизма в духе Огюста Конта: дескать, Бога нет, но народ необходимо держать в узде христианства как полезной иллюзии, чтобы не отчаивался своим бедственным положением, не роптал и не бунтовал… «Пройдут века, и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные». Послушайте, Иван Федорович, а ваш В. И. (Великий Инквизитор) часом не марксист? Между прочим, вашу поэму с интересом читали, хотя и ругали, двое наших великих и даже величайших: одного тоже звали В. И. (Владимир Ильич), а другого И. В. (Иосиф Виссарионович); смотрите, даже в инициалах мистика и как бы прозрение! «Кто знает, – говорили вы Алеше, – может быть, этот проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как согласие, как тайный союз…» Кстати, самым распространенным прозвищем В. И. было именно «Старик», и когда вы сочиняли вашу поэму, он уже народился и грезил о тайном союзе, о счастье человечества. Мечту он свою потом выносил и осуществил. Но вышло именно так, как предрекал вам Алеша: «Самое простое желание власти, земных грязных благ, порабощения… вроде будущего крепостного права, с тем, что они станут помещиками… вот и все у них».