Выстрелы с той стороны (СИ)

— А почему мы должны раскрывать вам свои резоны, пан Юпитер? — переспросил тот, кто выдавал себя за Энея. — Мы играем с вами в открытую, такова оперативная необходимость. Была бы она другой — мы бы играли с вами втемную.
— Кстати, знаете, как у нас называется игра втемную? — весело и опять по-русски спросил старший. — Сталинград. Потому что все стоят насмерть. А вы не готовы стоять насмерть, господин Курась. Вы не из таких. Покойный Ростбиф — да, а вы — нет. И кто вам сказал, что мы хотим гнать через вас дезу? Разве вы слили польской безпеке дезу? Нет, вы слили ей чистую правду. Честный обмен.
— Кто такая Стелла и почему она уверена, что Ростбиф мертв? — спросил лже-Эней.
— Я не знаю, почему она уверена, — ядовито сказал Курась. — Просочиться с такой мерой точности оно могло только из вашего ведомства. Она координатор по Европе, и если бы не Литтенхайм и не сегодняшние её слова, я бы поклялся, что она невинна как бабочка. Потому что если бы у нее текло, хоть струйкой, хоть куда-нибудь, мы бы шагу из-под колпака не сделали и я бы никому не был нужен. Ей тоже "Крысолов" встал поперек глотки — но это потому, что она считает, что мы вовсе не должны трогать людей. Только варков, извините, старших.
Он посмотрел на лже-Энея и беловолосого. В гляделки с ними играть было бесполезно.
— Я бы не стал её вызывать. Не пришло бы в голову. Я сразу решил, что Литтенхайма ей слили через третьи руки. Не заподозрил. Но мой куратор сказал: "Позвони". И тут такое…
— Имя, — сказал псевдо-Эней.
— Не знаю. Не знаю, и не пытался узнать. Знаю, что немка. Это что, проверка?
— Нет, — улыбнулся старший.
— Она же ваш агент.
— Наш? Это чей?
И тут Курась понял, что дела его совсем плохи.
Он посмотрел на беловолосого, сглотнул.
— Но вы же старший… тут же нельзя ошибиться.
Русский улыбнулся во все шестьдесят четыре очень белых и слишком острых зуба.
— Теперь можно.
— Понимаете, — сказал юноша, — я ведь и в самом деле Эней. А Виктор Саневич, — кто, что за Саневич? — и в самом деле мертв.
Все время разговора Курася с белым паренёк рисовал что-то в блокноте. Теперь он показал Курасю рисунок — скорее даже надпись. Иероглиф, вычерченный красным маркером. Японский или китайский (и есть ли между ними разница? И в чём она?).
— Красиво?
Курась не успел ответить. И нажать кнопку вызова снитча тоже не успел.
"O-o-oh, look at all the lonely people[4]", — пропели флейта и гитара. Двое поднялись со скамейки, один остался сидеть, свесив голову.
" O- o- oh, look at all the lonely people!"
Двое убийц спокойно удалились в направлении реки. Они не знали, вызван снитч или нет, но знали, что снитч отреагирует на того, кто движется быстрее всех.
"Элинор Ригби" сменилась "Одиноким Пастухом", потом "Зелеными рукавами". А затем гитарист и флейтистка заботливо уложили свои инструменты в футляры, поделили тощую выручку и не спеша ушли в направлении, противоположном тому, куда удалились двое собеседников квартирного дилера Курася. Их пути сошлись в одну точку через три квартала, на набережной, где стоял, урча мотором, фургончик "Живые цветы на дом!", куда все четверо и погрузились. Водитель мгновенно тронул машину с места.
— Ребята… вы… — пробормотал Антон.
— Ага, — ответил за пришедших Кен. — Именно это они и сделали. В чем дело, Антоха? Мы же с самого начала знали, что так и будет.
— К нему подходил мужик с собакой, — сказала Мэй. — Может, псина кровь унюхала, а может, и нет. Позвонил по комму. Мы не стали полицию ждать.
— Молодцы, — сказал Эней. — Завтра проверим контору на Длугой — и ходу отсюда.
— Так что, — тихо спросил мальчик. — Следующая остановка — Гамбург?
— Да, — кивнул Эней. — Следующая — Гамбург. А потом — посмотрим.
Он взял из кармашка на спинке переднего сиденья бутылку с минералкой, свернул ей крышку и глотнул. Руки у него заметно дрожали.
Действительно, мелодия еще не развеялась в вечернем воздухе, когда к скамейке подошел мужчина средних лет, одетый в брюки спортивного фасона и свободную футболку. На поводке он вел добермана по кличке Герцог, и доберман при виде мертвеца… нет, не завыл, он был обученным псом — а сел на задницу и вопросительно глянул на хозяина.
 
— Х-холера, — пробормотал пан Адам Квятковский, только что возмутительным образом нарушивший правила конспирации. Нарушивший, в общем, потому, что был он хорошим куратором и считал, что после такой встречи Курасю важно будет увидеть именно Квятковского, а не жужжащего робота, и убедиться, что, нет, все в порядке, его не бросили. А теперь нечего делать, придется вызывать полицию. Потому что именно так поступил бы добропорядочный собачник, которому не повезло напороться на свежий труп.
Курася закололи — профессионально, длинным узким клинком точно под челюсть. Ранки не было видно — только тоненькая струйка красным галстучком по белой рубашке сползала на грудь и исчезала под лацканом пиджака. Кровотечение остановилось почти сразу — после гибели мозга сердце сделало несколько рефлекторных ударов и замерло. Казалось, человек просто задремал на скамейке, свесив голову то ли от усталости, то ли спьяну. Вот только из нагрудного кармана у него торчала бумажка, на ней что-то было нарисовано красным маркером.
Квятковский проклял все на свете, поехал домой, сдал Герцога сыну с приказом догулять и сел у стационарки ждать доклада. Через четверть часа Квятковскому сказали, что "красная метка" — это иероглиф, а точнее, два иероглифа, "тянь-чжу", или, в японском прочтении, "тэнтю", что в переводе означает "небесная справедливость". А ещё через полчаса пришел по закрытому каналу скомпилированный наскоро из каких-то исторических справочников файл — о гражданской войне 1867-69 года в Японии. Были там ребятки, которые резали представителей власти, подписывая свою художественную резьбу вот таким иероглифом.
И Квятковский взялся за голову. Потому что ему во всей красе предстало видение — Ростбиф, наводящий в подполье небесную справедливость. И что-то подсказывало пану Квятковскому, что подпольем Ростбиф не ограничится.
Он вздохнул, вызвал на экран досье и начал перечитывать.
Итак, Саневич Виктор Яковлевич. 2075 года рождения. Одесса. Тополог. Звали в аспирантуру в Москву. Не пошел. Сейчас видно, что это был первый звонок, а тогда все удивились. Остался в своем Политехе, защитился, издал две книжки, набрал толковых аспирантов — на него стали поглядывать, а может, выйдет школа?
Только в то самое время, за тридцать, когда люди начинают всерьез задумываться о своей судьбе и перестают делать глупости, профессор Саневич вдруг заинтересовался окружающим миром. Вычислил контакт местной "подземки" и прижал его к стенке. Через год он уже заведовал южным транспортным узлом. И все было хорошо. Просто отлично. С приходом Саневича система явно прибавила надежности. И даже провал у соседей в зоне рецивилизации, в Турции, спаливший людей в порту и самого смотрителя, не затронул все остальные маршруты. Да и засвеченные большей частью успели уйти, на что тогда никто не обратил должного внимания. Политех остался без топологической школы, сгинул в пространстве Виктор Саневич, псевдо Лист, а в городе Кракове обнаружился Михал Барковский, псевдо Кролик, новый зам интенданта по региону. И все опять было хорошо. Просто замечательно. Через год Барковский стал членом штаба. Через два — подобрал под себя всю логистику по Средней Европе и привел её в человеческий вид. А на третий год вышел полный поворот кругом. Кролик сошел с ума и попросился в боевики. Штаб стоял на ушах — менять хорошего завхоза на покойника никто не хотел. Начальник боевки проклинал небо, луну и аллаха — только ему штабных теоретиков на передней линии не хватало. Но отказать-то было нельзя никак — не принято в таких делах отказывать. В общем, поплакали, поплакали да и придали бешеного Кролика группе понадежнее в качестве "оперативного тактика". Даже должность специально изобрели. Авось хлебнет, одумается. Жалко же, хороший организатор…