Живые. История спасшихся в Андах

В это время в «Шератоне» двенадцать парней, которым разрешили покинуть больницу, всемерно наслаждались тем, чего так долго были лишены. Половина из них уже встретились с родителями. Панчо Дельгадо и Роберто Канесса воссоединились со своими верными подругами — Сусаной Сартори и Лаурой Суррако. В Центральную больницу пришла Соледад Гонсалес — навестить Коче Инсиарте. Безусловно, отель разительно контрастировал с «Фэйрчайлдом». Он располагался в недавно построенном роскошном здании, из окон которого открывался чудесный вид на Сантьяго. Там были бассейн и, конечно, ресторан. Именно туда ребята направились в первую очередь. Когда днем 23 декабря Мончо Сабелья приехал к ним, он застал в ресторане Канессу, уплетающего креветок с большой тарелки. Мончо сел за стол вместе с братом, прилетевшим из Монтевидео, и тоже заказал порцию креветок. Покончив с морским деликатесом, оба гурмана почувствовали тошноту, что ничуть не испортило им аппетит. Они сделали новые заказы и налегли на бифштексы, салаты, выпечку и мороженое.
Ни Сабелья, ни Канесса не обращали внимания на окружавшую их роскошь. Когда доктор Суррако заметил Канессе, что отель, наверное, необычайно комфортабелен по сравнению с разбитым фюзеляжем, Роберто ответил, что не нашел особой разницы между «Шератоном» и креветками с одной стороны и хижиной пастуха и деревенским сыром с другой.
Родители и подруги двенадцати спасшихся юношей были так рады снова видеть их живыми, что снисходительно относились к патологической жадности, с какой те набрасывались на еду. Они прекрасно понимали, что сейчас их сыновья и возлюбленные просто не в силах вести себя так, словно только что вернулись из отпуска. Долгие недели страданий и жестокого голода, безусловно, отражались на поведении бывших пленников гор. Некоторые из них, как избалованные дети, не терпели никаких ограничений и временами становились резкими и раздражительными. Виной тому нередко были родители, трепетно опекавшие сыновей, что последним очень не нравилось. Разве они уже не доказали всему свету, что могут сами о себе позаботиться?
Раздражительность юношей усиливалась неоднозначным отношением близких к проблеме вынужденного каннибализма. Общаясь с сыновьями, потрясенные родители обходили эту тему и опасались, что жуткая правда станет известна посторонним. Реакцию родных большинство выживших считали вполне объяснимой, но с горечью сознавали, что их поступок приводил людей в ужас. Сталкиваясь с невольным выражением испуга и отвращения, молодые люди поняли, что многие предпочли бы, чтобы все они умерли, но никого не ели.
Достичь душевного равновесия мешало пребывание в отеле толпы назойливых журналистов и фотографов, засыпавших их вопросами и подстерегавших с камерами во время прогулок, общения с родителями и за едой. Еще болезненнее воспринимались не менее настойчивые расспросы родственников их товарищей, не вернувшихся с гор, — родителей Густаво Николича и Рафаэля Эчаваррена, братьев Даниэля Шоу, Алексиса Оунье и Гвидо Магри, пришедших из отеля «Крильон», чтобы выяснить подробности гибели своих родных. Но именно теперь выжившим хотелось как можно реже вспоминать и говорить об этом.
Они никак не могли свыкнуться с комфортом «Шератона» и очень неловко чувствовали себя на просторных, мягких кроватях, потому что в салоне «Фэйрчайлда» привыкли спать скрючившись. Сабелья просыпался через каждые полчаса, звонил в отдел обслуживания постояльцев и просил принести еды. Для него это была нелегкая ночь, как и для его брата, спавшего в одном номере с ним.
Двадцать четвертого декабря четверо пациентов Центральной больницы были выписаны и присоединились к друзьям в «Шератоне». Однако всем шестнадцати спасшимся пассажирам «Фэйрчайлда» удалось собраться вместе лишь на непродолжительное время, так как семья Франсуа и Даниэль Фернандес решили поскорее вернуться в Монтевидео. Дяди и тети Даниэля находились в Сантьяго, но он торопился увидеться с родителями и считал, что им необязательно, да и затратно ехать к нему в Чили, а потому купил билет на регулярный рейс KLM до Монтевидео. Этим же рейсом в Уругвай вылетели отец и брат Даниэля Шоу.
 
Несколько парней решили обзавестись новой одеждой и уже собирались вызвать такси, но чилийцы даже слышать об этом не желали и отвезли уругвайцев в центр города на своих автомобилях. Юноши отправились гулять по улицам, разглядывая витрины магазинов. В них легко было признать выживших пассажиров уругвайского самолета, разбившегося в горах: привыкнув к глубокому снегу, парни ходили неуклюже, словно пингвины. Прохожие, угадывавшие в незнакомцах героев Анд, так радостно и тепло приветствовали их, что со стороны могло показаться, будто те приходились им родней.
В магазине ребята хотели расплатиться, но хозяева отказались брать деньги и настояли на том, чтобы они приняли выбранную одежду в качестве подарков. Нечто похожее произошло, когда уругвайцы подошли к длинной очереди, тянувшейся к сигаретному киоску. Сигареты в то время были в Чили дефицитным товаром. Пожилой мужчина, стоявший в начале очереди, уговорил юных знаменитостей забрать себе его пачку.
А когда друзья возвратились в отель (Паррадо добрался до него из центра Сантьяго пешком) и заказали в ресторане вино, чилийцы за соседним столиком отдали им свою бутылку. В баре их бесплатно угощали виски и шампанским, а в лобби какой-то малыш подарил им упаковку жевательной резинки.
Люди восхищались подвигом молодых уругвайцев и чествовали их не только как героев, выдержавших тяжелейшие испытания в грозных Андах, но и как воплощение истинного чуда. Сыр и травы, которыми они, по их собственным словам, питались в горах, были такой же скудной пищей, как хлебы и рыбы, описываемые в Евангелии. Спасение этих молодых людей представлялось всем бесспорным чудом. Одна женщина, мать больного сына, пришла в отель, исполненная надежды на то, что ее дитя непременно исцелится, если ей удастся обнять кого-нибудь из спасенных юношей.
В тот вечер Сесар Чарлоне устроил рождественскую вечеринку, ставшую для всех волнующим событием. Еще за четыре дня до великого праздника родители не чаяли увидеть сыновей живыми, а сами юноши не надеялись, что проведут Рождество в кругу семьи. Истовая вера Маделон Родригес, Росины Штраух, Мечи Канесса и Сары Штраух, а также самоотверженная деятельность Карлоса Паэса Виларо, Хорхе Сербино, Роя Харли и Хуана Карлоса Канессы принесли свои плоды в виде теплых объятий их мальчиков. Как и в случае с Авраамом и Исааком, Господь избавил отцов от необходимости принести своих сыновей Ему в жертву в то время, когда весь христианский мир готовился отметить рождение Его самого.
В тот же вечер, по приглашению сеньоры Чарлоне, в отель пришел один уругвайский иезуит, преподававший теологию в Католическом университете Сантьяго. Ему хотелось побеседовать с некоторыми из постояльцев, пока шли приготовления к торжественной мессе. Падре Родригес говорил с Фито Штраухом и Густаво Сербино до пяти утра. Юноши признались, что ели трупы друзей, чтобы не умереть от голода. Падре Родригес, как и падре Андрес в Сан-Фернандо, не осудил их поступок. Всякие сомнения относительно нравственной стороны этой проблемы, которые поначалу не покидали его, были развеяны тем здравым и религиозным умонастроением, в котором пребывали молодые люди, отважившись на такой нелегкий шаг. Они передали священнику слова Альгорты. Иезуит отверг прямое соответствие между вынужденным каннибализмом и причастием, но, как и многие другие, был необычайно тронут благородным чувством, с которым это предположение было высказано.
Рождественская месса в Католическом университете началась в полдень. Проповедь, произнесенная падре Родригесом (хотя в ней не прозвучало ни слова об антропофагии), недвусмысленно оправдывала то, что уругвайцам пришлось сделать для спасения своих жизней. Не все юноши были знакомы с работами Карла Ясперса и концепцией пограничной ситуации[127], но все они верили в авторитет католической церкви и после мессы перестали сомневаться в правильности своего решения.