Все дороги ведут сюда (ЛП)
Удушье, которое схватило меня за горло, было внезапным и резким, еще несколько слез скатились по моим щекам, и я икнула, а потом снова. И что-то — это должно быть, его рука — гладило меня по затылку, его пальцы гладили мои распущенные волосы; я не расчесывала их с тех пор, как приняла душ. Его слова были мягкими, когда он сказал:
— Я знаю. Я знаю, ты скучаешь по ней. Точно так же, как ты можешь сказать, что я люблю Ама, я могу сказать, что ты любила свою маму.
— Я действительно любила. Я действительно люблю, — согласилась я, всхлипывая, чувствуя, как моя грудь трещит от любви и горя. — Наконец-то это кажется… окончательным, и это меня огорчает, но также и злит.
Он гладил меня по волосам, затем по щекам, снова и снова. Мои слезы в конце концов пролились сквозь его пальцы, по тыльной стороне его рук, когда он коснулся моего лица. Затем я начала рассказывать ему все то, чем делилась со своим терапевтом последние несколько дней. Но с ним всё было иначе.
— Я чертовски зла, Роудс. На все. На мир, на Бога, на себя, а иногда даже на нее. Зачем ей вообще нужно было идти в этот гребаный поход? Почему она не могла пойти по намеченному пути? Почему она просто не дождалась, пока я пойду с ней? Ты знаешь? Я ненавижу злиться и ненавижу грустить, но ничего не могу с собой поделать. Я не понимаю. Я чувствую себя такой сбитой с толку, — поспешно сказала я ему, взяв одну из его рук и крепко сжав ее.
— В то же время я так рада, что ее нашли, но я скучаю по ней и снова ощущаю вину. Вину за вещи, которые я прорабатывала, вещи, из-за которых я знаю, что не должна чувствовать себя плохо. Что ничего из того, что произошло, не было моей виной, но… это больно. До сих пор. И это всегда будет больно. Я знаю это. Это должно быть так. Потому что нет такого, что ты любишь кого-то, теряешь его, а затем продолжаешь жить своей обычной жизнью.
После секундной паузы я продолжаю:
— Мне тоже интересно… она знала? Знала ли она, что я любила ее? Знает ли она, как сильно я скучаю по ней? Как сильно я все еще хочу, чтобы она была рядом? Знает ли она, что по большей части со мной все в порядке? Что у меня были люди, которые любили меня и заботились обо мне, или она беспокоилась о том, что должно было случиться? Надеюсь, она знает, что все закончилось хорошо, потому что мне невыносима мысль, что она волновалась.
Мой голос срывался снова и снова, большинство моих слов были бессвязными и, вероятно, неразборчивыми, слезы попадали на руку, которая все еще касалась моих щек.
Роудс поднял мое лицо и встретил меня своими невероятными серыми глазами. Когда я попыталась опустить подбородок, он удержал меня. Все в нем было таким сосредоточенным, таким интенсивным, как будто он не оставлял мне возможности неправильно его истолковать.
— Я может и не знаю всего, но если когда ты была моложе, ты была такой, какой есть сейчас, она должна была знать, что ты к ней чувствуешь. Я уверен, что знание того, что она была любима тобой, должно было осветить её жизнь, — осторожно прошептал он хриплым голосом.
Я с трудом сглотнула на мгновение, прежде чем обмякла, а затем наклонилась и уткнулась лицом ему в плечо. И Роудс… чудесный-чудесный Роудс просунул руки под меня и посадил к себе на колени, без усилий, так легко. Одна рука низко обхватила мою спину, а другая разместилась сбоку моей талии. И я устроилась прямо на нем.
— Это нормально быть грустной. Также нормально быть злой.
Я прижалась носом к его горлу. Его кожа была мягкой.
— Мой бывший так расстраивался из-за меня, когда у меня были плохие дни. Когда мне было особенно грустно. Он сказал бы, что я достаточно настрадалась и что моя мама больше не хочет, чтобы я была такой грустной, и что от этого будет еще хуже. Обычно я в порядке, но иногда нет, и меня выводят из себя случайные вещи. Я хочу жить, я хочу быть счастливой, но я скучаю по ней и хочу, чтобы она вернулась.
Одна из его больших рук обхватила мое бедро, и я могла чувствовать ровное биение его сердца у моего носа.
— Я думал, мы решили, что твой бывший идиот, — пробормотал Роудс. — Я надеюсь, что когда-нибудь, если я уйду, кто-то полюбит меня настолько, что будет скучать по мне до конца своей жизни.
Он убил меня. Он действительно сделал это. Я немного фыркнула ему в горло, еще сильнее вжавшись в теплую кожу.
— Мой пес Панкейк умер несколько лет назад, и я до сих пор задыхаюсь, когда думаю о нем. Я говорю себе, что не могу завести другую собаку, потому что я недостаточно нахожусь дома, но, между нами говоря, это в первую очередь заставляет меня чувствовать, что я предаю его. — Клянусь, он провел губами по моему лбу, прижимая меня еще ближе. — Тебе никогда не нужно скрывать свое горе. Не от меня.
Что-то болезненное и прекрасное пронзило мое сердце. — Тебе тоже. Мне жаль твоего Панкейка. Он был на фотографии, которую я тебе подарила, да? Я уверена, что он был потрясающим. Может быть, если ты когда-нибудь захочешь, ты сможешь показать мне еще несколько его фотографий. Я хотела бы их увидеть.
Голос Роудса стал напряженным. — Он был таким, и я покажу, — пообещал он.
Я вжала свое лицо еще сильнее в его горло, и мне потребовались минуты, прежде чем я смогла подобрать больше слов.
— Моя мама хотела бы, чтобы я была счастлива, я это знаю. Она говорила мне, что я не знала, что она не хочет меня бросать. Она говорила мне не тратить много времени на то, чтобы расстраиваться, а вместо этого жить своей жизнью. Я знаю это. В глубине души я знаю, что все, что случилось, было несчастным случаем, и я ничего не могу сделать, чтобы это изменить. И я действительно довольна тем, где я сейчас. Просто тяжело…
— Эй, — сказал он. — Иногда ты подбираешь орлов, как цыплят, а иногда с криком убегаешь от невинных летучих мышей. Ты мне нравишься в обоих случаях, ангел. Во всех случаях.
Из меня вырвался сдавленный звук смеси боли и смеха, и я готова поклясться, что его руки сжались еще крепче.
Я не могла не обнять его крепко в ответ.
— Я просто… я действительно просто хочу… надеюсь, она знает, как сильно я ее люблю. Как бы я хотела, чтобы она была здесь. Но также, даже если все эти дерьмовые вещи должны были случиться… я рада, что они привели меня сюда. — Мои пальцы сплелись вокруг его предплечья. — Я рада, что ты здесь, Роудс. Я так рада, что ты есть в моей жизни. Спасибо за то, что ты так добр ко мне.
Его рука гладила меня по волосам, и его пульс стучал под моей щекой, и я едва могла слышать, как он сказал:
— В любое время, когда я тебе понадоблюсь, я здесь. Прямо здесь.
Я прижалась к нему и понизила голос: — Не говори Юки, но ты теперь мой самый лучший друг.
Его кадык дернулся, и я не могла даже представить, каким хриплым прозвучал его голос, когда он сказал:
— Ты тоже мой лучший друг, дорогая. — Он опять резко сглотнул, его голос был еще более грубым, но слова были самыми мягкими, самыми искренними, что я когда-либо слышала. — Я действительно скучал по тому, как ты болтаешь, ты знаешь это?
И именно тогда, прижавшись лицом к его горлу, с теплым телом подо мной и вокруг меня, я рассказала ему о некоторых из моих самых любимых воспоминаний о моей маме. О том, как она была прекрасна. О том, какой смешной она могла быть. О том, что она ничего не боялась, по крайней мере, мне так казалось.
Я болтала, болтала и болтала, а он слушал, слушал и слушал.
И я еще немного поплакала, но это было нормально.
Потому что он был прав. Горе было последним способом сказать нашим близким, что они повлияли на нашу жизнь. Что мы сильно скучали по ним. И не было ничего плохого в том, что я буду оплакивать маму до конца своих дней, хотя я носила ее любовь и ее существование в своем сердце. Я должна была жить, но я также могла помнить.
Люди, которых мы теряем, уносят с собой часть нас… но они также оставляют с нами часть себя.
..•.❃.•.•.
В последующие дни, когда мое горе все еще клубилось вокруг моего сердца, но со знанием и силой, которые я вытащила из глубины своей души, я изо всех сил старалась держать голову высоко. Даже если это было нелегко. Но каждый раз, когда я начинала чувствовать, что это влечение тянет меня туда, где я была раньше, я пыталась напомнить себе, что я дочь своей матери.