Вверх по реке (СИ)

Мы говорили всю дорогу. Пересказывали байки и анекдоты, над которыми не смеялись никогда. Вспоминали бойцов, с кем ходили в такие вылазки. Перемывали косточки командованию, отправившему нас в очередной раз за картой минных заграждений. Не раз сошлись на том, что худшей операции, чем эта, у нас ещё не было. Изгалялись, стараясь перещеголять друг друга в эпитетах по адресу графа Хоттека. Гадали сумел он пережить взрыв минной галереи. Сошлись на том, что сумел — ублюдки вроде него так легко не умирают. [6]
Но вот впереди зашарили прожектора нашей линии окопов — вот теперь начиналась самая опасная часть. Я поднялся на ноги, не давая Миллеру свалиться и стараясь держать обе руки на виду, и в полный рост шагнул в луч света.
К счастью, бой не так давно закончился, и раненные ещё позли к нашим окопам. А потому вместо пулемётной очереди нас встретил окрик:
— Стой, кто идёт?!
У меня отлегло от сердца.
— Будем жить, — прохрипел Миллер у меня за спиной и потерял сознание.
  
III
 
Штабные чины всюду одинаковы: они выглядят как штабные, и мундир не имеет значения. Я повидал многих: наших, альянсовских, альбийских — лигистов, врать не буду, не доводилось, но уверен, и они не слишком отличаются, хотя кто их там знает. Всех их, штабных, объединяет одно: форма на них сидит слишком хорошо, потому что всегда подогнана по фигуре, и не важно, кто перед тобой: зелёный лейтенантик, только вчера из училища или зрелый оберст, начинавший в окопах. Через месяц вдали от линии фронта они становятся лощёными, наедают брюшко, даже те, кто пытается поддерживать форму, тщательно ухаживают за собой — за этим следят денщики. С полевым офицером ни за что не спутаешь.
Вот и сейчас я стоял перед ними в чистом мундире, чисто выбрит, однако, всё равно, на фоне троих сидящих в кабинете офицеров выглядел так, словно только из траншеи вылез.
— Присаживайтесь, — кивнул мне старший — и по возрасту (ему на вид можно было дать около пяти десятков), и чином (как все штабные, он носил на полевой форме погоны — на его плечах красовались золотые оберста), — разговор у нас будет довольно долгий, и не сказать, чтобы приятный.
На иное я и не рассчитывал, конечно.
Вернувшись из госпиталя, где навещал Миллера, я узнал, что мой отряд расформирован и, хуже того, парней уже раскидали по другим разведподразделениям. Я же лишился должности начальника разведки и был переведён в оперативный резерв. Само собой, я понимал, что за провал операции по головке не погладят, но чтобы настолько сурово обходится — это уже явный перегиб. Меня как будто хотели показательно выпороть, чтобы другим командирам разведки сразу ясно стало, что и столь успешного прежде офицера могут легко вышвырнуть, будто нашкодившего котёнка, стоит только не оправдать доверия.
— Вы угодили в весьма неприятную ситуацию, — продолжил оберст, когда я сел на стул напротив него, а два других офицера оказались по бокам от меня. — Дело в том, что вся операция была не более чем фикцией — детищем графа Хоттека. Никакого лейтенанта фон Линдада нет в списках нашей дивизии.
— Если быть точным, — встрял молодой лейтенант, сидящий справа от меня, — он чистился в дивизии бригадного генерала фон Карштадта, но погиб две недели назад.
— Значит, граф подослал ко мне своего шпиона, — кивнул я. — Весьма мило с его стороны.
— Никакого приказа выкрасть карту минных заграждений не было, — подтвердил мою догадку оберст. — Хоттек умело сыграл на нашей общей усталости от военной рутины этой бесконечной осады.
Я умел читать между строк и понимать настоящий смысл сказанного. Оберст почти в открытую говорит, что никаких последствий провал операции, которой и быть-то не должно, за собой не повлечёт. Вот только роспуск моего отряда и снятие с должности говорят о прямо противоположном.
— Именно поэтому вас решено не только снять с должности начальника разведки дивизии, но и перевести в колонии.
Я едва удержался от того, чтобы вскочить на ноги. Перевод в колонии — это могила. Война там идёт на несколько лет дольше, нежели в Аурелии, и заканчиваться не думает. Однако если офицера снимали с фронта и отправляли туда — это было не слишком почётной ссылкой. И обратного перевода ждать не стоит.
 
— Прежде чем вы начнёте возражать, — слегка хлопнул по столу оберст, — я скажу, это не ссылка. Вы отправляетесь в колонии с определённым заданием. Выполните его — и можете рассчитывать на место начальника разведки любой дивизии по вашему выбору. Кроме того, ваш друг, гауптманн Миллер, что лежит сейчас в госпитале, получит лучший уход и самые передовые имплантаты, какие только производит наша промышленность. Гарантирую, пока вы будете разбираться с этим дельцем в колониях, его поставят на ноги.
Меня покупали — я понимал это, и был готов продаться со всеми потрохами. Не за должность — на неё мне было плевать. Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут, а как правильно использовать офицеров моей специализации в штабах знают отлично. Так что оказаться на передовой с гранатой в одной руке, а в другой — сапёрной лопаткой, перемотанной колючей проволокой, у меня мало шансов. Я не боюсь ничего подобного — и не в таких передрягах бывать приходилось — однако знаю, что прагматизм нашего командования всегда берёт верх. У меня не было семьи, не было близких людей. Я часто шутил, что родился на войне и для войны — и отчасти это было правдой. Но благодаря Миллеру меня появилась мечта, и воплотить её мы должны вместе, никак иначе. Мы лелеяли её в грязных траншеях, выживали только благодаря ей — нашей общей мечте. И теперь, без имплантатов, он останется бесполезным инвалидном, место которому в одном из тысяч домом призрения, где он вряд ли долго протянет.
Штабной оберст со своими подручными хорошо изучили моё дело, и знали чем меня можно купить.
— Что я должен сделать в колониях? — спросил я.
— Правильный вопрос, — кивнул штабной оберст. — Вы должны найти одного человека — полковника Конрада. Подробное досье на него вам предоставит лейтенант, — он указал на того, кто выдал реплику про судьбу настоящего фон Линдада, — у вас будет достаточно времени, чтобы ознакомиться с ним. А пока, будьте любезны, — ещё один кивок тому же лейтенанту, — выдайте краткую выжимку, чтобы ввести оберст-лейтенанта в курс дела.
— Полковник Конрад Корженёвски, — без запинки выдал сложную для уроженца Экуменической империи фамилию уроженца восточных провинций лейтенант, — более известен, как полковник Конрад. Он знаком вам?
— Не лично, — ответил я.
Кто не знает полковника Конрада, отца воздушно-десантных войск, автора концепции небесного абордажа. Вместе с генералом фон Маргом они сумели пробиться через косность военной бюрократии и буквально лбами пробить стену непонимания всех новых идей, царящего в генеральном штабе Континентальной Коалиции. Благодаря этим, тогда ещё молодым, офицерам именно у нас первыми появились войска, падающие прямо с неба на головы врагам. Карьерная судьба развела этих двоих — фон Марг стал первым генералом воздушно-десантных войск, подчиняющимся лично маршалу имперской авиации, а вот звезда полковника Конрада закатилась почти сразу после начала войны. Последнее, что я о нём слышал, — это новость о переводе всего особого полка небесных абордажников Конрада во главе с ним самим в колонии. О причинах оставалось только гадать.
— Тогда воздержусь от предыстории, — сказал лейтенанту оберст, — уверен, вам она известна ничуть не хуже чем всем нам.
 
— Мне неизвестно только, за что именно полковник оказался в колониях, да ещё и со всем своим полком, — предпринял я попытку прояснить ситуацию.
— Всё, сказанное далее, не подлежит разглашению, — заявил третий офицер, гауптманн со значками контрразведчика на рукаве. Подобные открыто носили только в глубоком тылу: контрразведчиков ведь никто не любит, особенно свои. — И единственной мерой наказания на нарушение будет смерть.